Девять тысяч километров в седле. Когда казачья правда круче любого смелого вымысла
© Общественное достояние
Не так давно портал "Российское казачество" запустил публикацию многосерийного рассказа о небывалом переходе амурского сотника Дмитрия Пешкова из Благовещенска в Санкт-Петербург. Девять тысяч километров, чуть не 200 дней в пути по, прямо скажем, не самым гладким дорогам нашей планеты. И все это на одном только коне Сером, в обычном казачьем седле.
С 7 ноября 1889-го по 19 мая 1890 года длился это проект, который никто никогда уже не повторит. Нет, понятно, что можно было бы нечто подобное предпринять сегодня, но при любом исходе сравнение будет некорректным. Слишком уж многое изменилось в нашей жизни с тех пор.
Хотя даже при современных возможностях что-то никто не спешит вскочить в седло, чтобы показать, что он умеет преодолевать трудности и выживать в экстремальных условиях не хуже казака Пешкова. Теперь иные ценности, совсем другие вызовы.
Аскеза дальнего странствия
В 1890 году амурский казак Дмитрий Пешков вдруг стал невероятно известен в Российской империи и за кордоном даже. Он и сам меньше всего ожидал, что такая грандиозная волна популярности окатит его самого и его коня Серого. Неординарный маршрут и, самое главное, внимание набиравшей в ту пору силы прессы сделали свое дело. О казаке писали много и восторженно: от столицы до самых до окраин, от респектабельного "Правительственного вестника" до детского журнала "Игрушечка".
Причем печатные издания довольно-таки дружно приводили многочисленные детали путешествия, расходясь разве что в некоторых незначительных мелочах, цифрах и оценках. Как это у их получалось?
В принципе, старинная журналистская забава "слизывать" у коллег бойкую информацию, не переставляя даже запятых, вполне себе процветала и в конце XIX века. Но важнее, что у всех рассказов о непревзойденном казаке Пешкове была общая первооснова – путевые заметки самого амурского странника.
Не только отважный, но еще и скрупулезный, системный в своих подходах казак не оставлял будущим исследователям особого простора для разночтений. В этом смысле французу Жан-Луи Гуро, о котором мы писали в первой части повествования, удалось невозможное: он выдумал полностью собственный сюжет. Правда, ему было сложно добраться до наших архивных закромов, в том числе до путевых заметок Пешкова.
Каждый божий день своего длиннющего путешествия сотник делал важные пометки. Остается просто снять перед ним шляпу (кубанку, папаху, фуражку, неважно), это подвиг не менее бесспорный, чем сам переход в 9 тысяч километров.
Сами посудите, человек целый день в седле, один в тайге (или на большаке, не ясно еще, где безопасней), продуваемый всеми ветрами, точимый изнутри усталостью и желанием подкрепиться. А вечером надо найти ночлег, причем не только себе, но и коню. Максимально качественно накормить и напоить последнего – обязательный номер программы. Даже если самому придется засыпать под серенаду ворчащего от недоедания собственного желудка. Это не говоря о том, что конь требует ухода, чистки, перековки, лечения раненых ног и так далее. Да и о своей гигиене и оздоровлении надо хотя бы минимально, но заботиться. И во всей этой рутине дальнего странствия приходилось как-то вкраивать, хотя бы и от отдыха отрывать, кусочки времени для записей.
Отпечатанная по горячим следам в санкт-петербургской типографии Петра Сойкина книга "Подробное описание и дневник кавалерийской поездки от Благовещенска до С.-Петербурга сотника Амурского казачьего войска Дмитрия Николаевича Пешкова. 8261 версту верхом в 193 дня" компактна. Всего 72 страницы.
Обложка книги "Подробное описание и дневник кавалерийской поездки от Благовещенска до С.-Петербурга сотника Амурского казачьего войска Дмитрия Николаевича Пешкова. 8261 версту верхом в 193 дня", 1890 год
© Общественное достояние
Каждому дню тяжелейшего перехода казак посвящал 1–2 лаконичных абзаца, редко когда больше. В спрессованных строках самое важное, что казак счел необходимым зафиксировать для истории.
Разумеется, важное для него тогда нам сегодняшним может быть и не слишком актуально. Допустим, Пешков регулярно отмечал цены на овес и сено, оценивал их качество и насколько просто, а чаще как раз затруднительно было достать их в том или ином населенном пункте. Большое внимание уделял сотник качеству и доступности питьевой воды. И с этим все понятно, от здоровья и общего тонуса коня зависел успех всей экспедиции. Корм, вода и правильное сочетание нагрузки и отдыха – вот залог успеха трансконтинентального конного перехода.
Характерные "водные" строчки из дневника Пешкова:
"Вода в Овчинниковой до того была скверная, что пришлось опять давать Серому снег".
"Воду берут за 4 версты. Ближе нет".
"В реке Пышме до того прекрасная вода, что ее за тридцать верст увозят в г. Тюмень в бочках. Серый здесь был вознагражден за долгие лишения и пил вволю".
Благо, о Сером заботился опытный и квалифицированный специалист. Потом успех Пешкова в конце маршрута особенно бурно праздновали и различные конные общества, спортсмены-наездники, боевая кавалерия, казачьи полки. Уж там-то понимали, насколько непросто было совершить такой пробег на одном-единственном коне.
На начальном этапе приключения встреченные Пешковым знакомые и незнакомые люди, услышав о цели его поездки, впадали в ужас и старательно уговаривали его оказаться от этого самоубийственного предприятия. А один добрый священник предложил, как ему казалось, равнозначную замену:
"Вечером, по возвращению домой, отце Петр уговаривал меня до 2 часов ночи бросить мои намерения доехать до Петербурга, ибо это похоже на умопомешательство, а советовал мне лучше поступить в монахи. Он очень был недоволен, что я остался непреклонен".
Батюшка посчитал, что аскеза такого путешествия сопоставима с принятием пострига. Но казак Пешков был твердо намерен славить Господа избранным им методом.
Усугубляла ситуацию погода. Значительную часть пути Дмитрий Пешков преодолел в лютые сибирские холода. "Сильный мороз", "мороз трескучий", "мороз невероятный", "очень сильный мороз", "страшная буря и метель", "дорогу сильно перемело сугробами", "буря, что буквально света Божьего не видно", "отморозил себе щеки, нос, подбородок и часть правой руки", "морозы, морозы, морозы…" – это, можно сказать, дежурные фразы в записках путешественника в первые месяцы пути.
Иногда попадалась и леденящая душу и тело конкретика: температура воздуха 33–34 градуса по Реомюру. В переводе на привычную нам шкалу Цельсия это ниже 41–42 градусов. Ничего так погодка для конной прогулки по лесу, верно?
Отчего его понесло начинать проект в ноябре, а потом прорываться через студеную сибирскую зиму, спросите вы? Вот и Жана-Луи Гуро это удивило. Более того, француз посчитал себя куда толковей и продуманней, чем Пешков, и в свой комфортный конный пробег из Парижа в Москву отправился весной. По дороге он все понял, ответил сам себе и нам заодно:
"Я прочитал много книг о конных путешествиях в XIX веке и, в частности, записки амурского казака Дмитрия Пешкова, который в 1899 году преодолел верхом на лошади Серко путь от Благовещенска до Петербурга. Меня всегда удивляло, что такие путешествия совершались зимой. Я решил быть умнее и отправился в путь в мае. Но когда к концу июня я добрался до Белоруссии, на меня и лошадей набросились полчища насекомых, пожиравшие нас".
Так это в Белоруссии, а в Сибири гнус может и до костей обглодать усталого путника и его лошадку. Уж лучше мороз.
Всероссийская казачья сеть
Свой маршрут Пешков прокладывал так, чтобы ночевать на почтовых станциях, в специально предназначенных для странников помещениях, земских избах и квартирах, а когда и у частных лиц: в крестьянских хатах, в дворянских усадьбах. Спать под открытым небом не годится ни человеку, ни коню. Тем более в Сибири зимой. Это только в кино такие кадры смотрятся броско и будоражат зрителей. В натуральном виде подобная ночевка запросто может стоит жизни.
Где была такая возможность, амурский сотник останавливался у казаков, старых знакомых и сослуживцев, а когда и впервые встреченных им братьев по оружию и образу жизни. До чего же разветвленной и многообразной была эта, как бы мы теперь сказали, сеть – дух захватывает. Вот немногие лишь выдержки из путевых заметок Пешкова.
"В Кузнецове остановился у тихого и скромного казачка Зубарева. Жена его, хлопотливая хозяйка, приготовила к ужину постных щец, а утром к чаю подала горячих, только что испеченных, весьма любимых мною лепешек".
"От Кузнецова взял себе в провожатые казака Федотова, так как пришлось ехать при отвратительной погоде с мокрым, рыхлым снегом, по которому можно только брести… Он же рассказал мне дорогой, в шутливом тоне, как возил в доброе старое время бывшего командира нашего полка полковника Чеснока и доктора Андреенко, и очень смешил меня".
"В большой станице Ломах остановился у казака Федорова… У Федорова встретил казака с Аргуни (лет 50), который рассказывал, что в молодости он съедал 140 картофелин и запивал их 40 стаканами чаю, чего, к сожалению, теперь уже сделать не может. Хозяин все время хвалил наказного атамана забайкальского казачьего войска генерала Хорошкина, говоря, что он всем интересуется, во все вникает и все знает".
"В Таковском остановился у казака Сергея Душечника. Парень он хороший, услужливый".
"В Макавеевой остановился у казака Пушкарева. Его сын, старший урядник, очень услужлив. Достал мне овса и сена. В десяти верстах отсюда есть минеральные воды, содержимые доктором Муратовым".
"Утром приехал войсковой старшина Чириков, любитель-фотограф и попросил позволения ему снять меня на коне. За ним явился фотограф Буланже. Погода отвратительная. Сильный снег. Снявшись, поехал представиться начальству", – эта запись из Омска, датированная 28 февраля 1890 года.
Видимо, фотограф Буланже был более оборотист, чем войсковой старшина Чириков. Или же профессионализм взял верх над любительством. Во всяком случае, первый сделал одну из самых известных фотографий сотника Пешкова в его экзотическом "скафандре" путешественника через зимнюю сибирскую тайгу. В различных вариациях она разошлась по многим изданиям Российской империи и зарубежья. А благодаря записям казака мы можем точно датировать момент съемки, что случается далеко не всегда.
1/2
Фотография, обработанная техникой XIX века, из №9 журнала "Игрушечка", сентябрь 1890 года
© Общественное достояние
2/2
Автор снимка сотника Пешкова в походном костюме М.Ф.Буланже обозначен как корреспондент-фотограф журнала "Всемирная иллюстрация"
© Общественное достояние
Даже если Пешков просто по дороге казаков встретил, он не ленился отметить этот момент в записной книжке, хотя бы парой строк, иногда забавных.
"После перевала на Кумарский хребет встретил двух казаков, везших с поля хлеб. Проехал мимо них, услышал разговор их про меня:
- Это, паря, кто?
- А черт его знает, кто такой".
"При въезде моем в Ольгино встретил казака Богомолова, которому, обрадовавшись, сказал: "Ах ты, морда! Здравствуй!" Он тоже обрадовался мне и сразу узнал, не веря в то, что я еду так далеко, и удивляясь, что собрался ехать один".
Если же по дороге встречались казачьи святыни, места, накрепко связанные с теми или иными славными казачьими свершениями, сотник Пешков относился к ним с подобающим почтением.
Знамя атамана Ермака. Иллюстрация из книги "Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении". Том 11. Санкт-Петербург – Москва, 1884 год
© Общественное достояние
"Был в казачьей церкви у обедни и видел там знамя Ермака: оно старое, в виде иконы".
"Тут же переехал реку Иртыш. Вспомнил Ермака Тимофеевича".
"Поклонился гробнице Минина, видел шапку основателя Нижнего Новгорода… Заезжал в церковь, которую посещал еще Великий Петр".
На европейской части маршрута амурского сотника Пешкова плотно взяли под свою братскую опеку донские казаки.
"По дороге к г. Гороховцу переехал с конями через реку Клязьму. Народ встречал с хлебом-солью. Встретил Н.Н.Краснощекова, донского казака, пригласившего к себе. Так же был встречен, при въезде в г. Владимир, предводителем дворянства, генералом Кожиным. Около дома Н.Н.Краснощекова встретил исправник и снова получил хлеб-соль".
"Вечером приезжала графиня Орлова-Давыдова с сыном студентом и генералом Кузнецовым на четверке вороных и подробно осматривала Серого. Сюда же явился урядник от командира Донского полка для сопровождения меня в Москву".
"Меня встретило человек двадцать офицеров-казаков Донского №1 полка. Познакомившись с ними, все время беседовал с есаулом Голубинским".
"У Рогожской заставы произошло буквально столпотворение вавилонское: меня встречал командир Донского полка полковник Иловайский со своим адъютантом и многие другие с хорами музыки, и песенников Донского полка".
"До 17-й версты от Москвы народ массами провожал нас всех бегом. На 17-й версте, помолившись в часовенке, стоявшей на пути, простился с провожавшими меня братьями-донцами и их добрыми командирами".
"Подъехав к Любани, был встречен лейб-гвардии Казачьего полка поручиком с командою охотников-казаков, и передавшим любезное приглашение гвардейской казачьей бригады остановиться у них в офицерском собрании".
По одежке протягивай ножки
Первые 4378 и ¾ версты дались сотнику Пешкову особенно тяжело. Он преодолел уже весь свой восточносибирский участок маршрута, въехал в Западную Сибирь, и все это без малейшей помощи со стороны. Только в Томской губернии, в Каргатской Дубраве, его настигла-таки поддержка.
Инерция российской бюрократической машины требует времени на холостой ход, размышления, сомнения и согласования. Зато, если уж свершилось и было принято политическое решение, шестерни вращаются исправно, безотказно, выдавая результат, превосходящий самые смелые ожидания.
"Отсюда начинают мне оказывать содействие местные власти, – писал Пешков, поясняя причину такой расположенности. – Вследствие просьбы генерал-адъютанта барона Корфа, нашего войскового наказного атамана".
Барон Андрей Корф в 1884 году был назначен приамурским генерал-губернатором и командующим войсками Приамурского военного округа, а с 1887 года стал еще и наказным атаманом Приамурских казачьих войск. Прослыл он человеком деятельным, энергичным, но и жестким. Его статус в империи был настолько значителен, что к просьбе генерала чутко прислушивались и в других регионах страны. Как видим, начиная с Томской губернии, если считать с востока.
Барон Андрей Корф существенно помог сотнику Дмитрию Пешкову в его экстремальном предприятии
© Общественное достояние
Надо заметить, что поездка Дмитрия Пешкова изначально выглядела чистым сумасшествием, но со временем приобрела блистательный ореол рекорда и даже подвига. На такое предприятие требовалось получить "добро" от начальства. Самодеятельности тут никто бы не простил. И сотник обзавелся одобрением, правда, с оговорками. Ему разрешили отправиться в путь, но не в командировку, а взяв продолжительный отпуск.
То есть путешествие было чисто приватной инициативой казака, пусть и с ведома руководства. А запрос на поддержку властей за подписью генерала Корфа стал сотнику Пешкову существенным подспорьем.
А то ведь изначально амурского казака и арестовывали даже, приняв за беглого каторжанина. Потом, правда, извинялись как могли. И в постое отказывали, пока он не начинал на нерадивых начальников почтовых станций рычать и демонстрировать им свое офицерское величие. Иногда, чтобы получить сколько-то сносный ночлег и еду, Дмитрию Пешкову приходилось включать комплексные меры: и силу, и документы, и деньги.
Справедливости ради заметим, что внешний вид конного странника, особенно в местах, где далеко не всякая встреча сулила добро, вполне мог вызывать настороженность.
"Сотник был одет в меховые волчьи чулки, в козьи унты (род местных сапог), в меховые бараньи форменные рейтузы с лампасами, в японскую шелковую куртку, в мундир, поверх которого коего был надет меховой (бараний) короткий полушубок с погонами и форменными пуговицами. На руках были пуховые перчатки, поверх коих большие якутские рукавицы из беличьего меха на лисьей подкладке… Головной убор состоял из вязанного, шерстяного, так называемого арестантского чепчика (защищающего от холода голову и шею), поверх его шапка из лисьих лапок на беличьей подкладке с наушниками из тех же мехов. Поверх всего этого очень практичный азиатский башлык в виде капюшона, защищающего голову, шею и плечи", – такое описание экипировки сотника Пешкова дошло до наших дней.
А чего вы хотели, когда день напролет приходилось ехать на коне в 40-градусный мороз?
Поэтому, когда во французской киноленте "Серко" играющий амурского казака Алексей Чадов носится в эффектном мохнатом малахае, но с пижонски не завязанными клапанами, не только Станиславский, но и настоящий сотник Пешков сказал бы: "Не верю!"
Что говорили и думали встретившие такого наездника на сибирских дорожках путники, хорошо описано в дневниках Пешкова.
"Ямщики все ухают при виде меня, удивляясь моему костюму".
"Ямщики смеются на мой костюм".
"Сегодня напугал по дороге какую-то женщину своим видом".
"При проезде Кондинска встретил обоз, везущий в бочках водку. Их лошади перепугались, и один из ямщиков выругал меня довольно крепким словом. Не желая оставаться у него в долгу, я подъехал к нему и дал ему познакомиться с моей нагайкой".
Почтовая станция в Западной Сибири, XIX век. Иллюстрация из книги "Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении". Том 11. Санкт-Петербург – Москва, 1884 год
© Общественное достояние
Чем выше поднималась температура воздуха и чем ближе становились Москва и Санкт-Петербург, тем приличней выглядел наш путешественник. Собственно, даже странствуя эдаким утепленным и, вероятно, функциональным, но все равно пугалом, как было чуть выше описано, в городах сотник непременно шел представиться военному начальству или развеяться в театр даже, для чего у него с собой был парадный мундир.
Приведя себя в порядок, надраив пуговицы и сапоги, казачий офицер представал перед обществом в надлежащем, а главное, уставом определенном виде.
На одном поздних этапов странствия, в Тверской губернии, некий подполковник Слезкин предложил Пешкову для испытания красные чембары (широкие штаны из холста), привезенные им из-под Ферганы. Здесь был профессиональный кавалерийский интерес – дать оценку этой азиатской одежде как форме для верховой езды.
Амурский казак отдал экзотическим штанам должное, счел вполне удобными и практичными, доехал в них почти до Санкт-Петербурга. Но на подступах к главному городу империи переоделся.
"В них я не мог въехать в столицу, потому что они были не форменные", – пояснял Пешков в своем дневнике.
В Санкт-Петербурге казак обязан был объявиться в максимально возможном после эдакого-то беспощадного в своей изнурительности пути блеске. Еще на дальних подступах, уж точно начиная с волжских городов, ажиотаж недвусмысленно намекал, что финиш экспедиции предстоит триумфальный. Стало быть, главный герой должен смотреться безупречно.
Как амурского казака принимали при дворе, его призах и наградах, симпатии публики и некоторых пикантных деталях странствования на коне из Благовещенска в имперскую столицу, читайте в завершающей части рассказа о сотнике Дмитрии Пешкове. Уже скоро, не пропустите.
Руслан Мармазов
