Казачий темперамент – штука взрывоопасная и непредсказуемая. Казак может кинуться в драку не только от лютой ненависти или, допустим, от досады и раздражения, но и от большой любви тоже. На радостях, так сказать. Даже самого близкого человека не пощадит, отлупит от избытка чувств, если уж тот под кулак попался.
Пробник глобального явления
Вот вам классический пример, знакомый многим, скорее всего, со школьной скамьи:
"Не смейся, не смейся, батьку! – сказал наконец старший из них.
– Смотри ты, какой пышный! А отчего ж бы не смеяться?
– Да так, хоть ты мне и батько, а как будешь смеяться, то, ей-богу, поколочу!
– Ах ты, сякой-такой сын! Как, батьку?.. – сказал Тарас Бульба, отступивши с удивлением несколько шагов назад.
– Да хоть и батьку. За обиду не посмотрю и не уважу никого.
– Как же хочешь ты со мною биться? Разве на кулаки?
– Да уж на чем бы то ни было.
– Ну, давай на кулаки! – говорил Тарас Бульба, засучив рукава, – посмотрю я, что за человек ты в кулаке!
И отец с сыном, вместо приветствия после давней отлучки, начали насаживать друг другу тумаки и в бока, и в поясницу, и в грудь, то отступая и оглядываясь, то вновь наступая.
– Смотрите, добрые люди: одурел старый! совсем спятил с ума! – говорила бледная, худощавая и добрая мать их, стоявшая у порога и не успевшая еще обнять ненаглядных детей своих. – Дети приехали домой, больше году их не видали, а он задумал невесть что: на кулаки биться!
– Да он славно бьется! – говорил Бульба, остановившись. – Ей-богу, хорошо! – продолжал он, немного оправляясь, – так, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будет казак! Ну, здорово, сынку! Почеломкаемся! – И отец с сыном стали целоваться. – Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как меня тузил; никому не спускай!"
Да-да, это гениальный Николай Васильевич Гоголь и его ультраказачье нетленное произведение "Тарас Бульба".
Вообразите только, отец и сын год не виделись, понятное дело, рады встрече, но выразилось это в весьма оригинальном формате – в потасовке. В другой, далекой от казачьих настроений, среде это смотрелось бы сущим безобразием, если не семейной катастрофой. А здесь – не просто норма, но великолепная, достойная, красивая встреча после расставания.
Обертка конфеты серии "Русалки". Из Гоголя – "Тарас Бульба". Фабричная марка Жоржа Бормана. Санкт-Петербург, конец XIX – начало ХХ века
© Общественное достояние
Заодно отец на скорую руку проверил, каким человеком стал его сын во время отлучки из дома. Остался очень доволен! Сын же, а это был, как вы понимаете, Остап, доказал, что достоин уважения батьки – старого, опытного, пропахшего порохом казака. И оба проявили себя отличными кулачными бойцами, стремительными на решения и бескомпромиссными в схватке.
Но это, в принципе, частный случай. Яркое проявление казачьей сути в одном конкретном семействе. Короткая стычка Тараса и Остапа – это, если угодно, пробник явления куда более глобального.
Речь в данном случае о кулачном бое как таковом: праздничной, ритуальной, в принципе, беззлобной, но от этого не менее травмоопасной и даже смертоносной забаве, закаляющей дух и тело.
Среди кривляк и самоубийц
Народное развлечение, связанное с размахиванием кулаками, входило в репертуар не только казачьих праздников. Состязания в удали молодецкой на Руси культивировались веками, и подвластны им были, считай, все слои населения.
Принято говорить, что и первое упоминание о кулачных бойцах на наших просторах, и первое их изображение относятся к XI веку. Написано о том было прямо-таки в "Повести временных лет", а иллюстрация и вовсе находилась среди фресок Софии Киевской. Высокий уровень цитирования! Второй вопрос: какова эмоциональная окраска этих упоминаний.
В "Повести временных лет" древнерусский автор не скрывал своего негодования, подкрепленного почти наверняка официальной точкой зрения властей: "Видимъ бо игрища уточена, и людей много множество, яко упихати другъ друга позоры деюще отбеса замышленаго дела".
На современным языке это выглядит примерно так: "Видим ведь, как места игрищ утоптаны, и людей множество на них, как толкают друг друга, устраивая зрелища, бесом задуманные".
Крутехонько, верно? Забава бесовская, и никак иначе.
Кулачные бойцы. Иллюстрация из книги Дмитрия Ровинского "Русские народные картинки". Санкт-Петербург, 1900
© Общественное достояние
А в Софийском соборе кулачные бойцы были нарисованы в блоке развлечений вместе со скоморохами. Что, в принципе, тоже мало хорошего сулило. Отношение церкви к профессиональным кривлякам и лицедеям чаще всего было резко отрицательным. Скоморохов даже хоронили вне церковной ограды вместе с совсем уж безнадежной публикой, с самоубийцами, например. В истории есть примеры, когда и погибших в кулачном бою персонажей ждала аналогичная участь.
Созванный в 1274 году митрополитом Киевским Кириллом III во Владимире Поместный собор, среди прочего, одобрил следующее отношение к подражающим "бесовским обычаям треклятых эллинов":
"Последуем же святым и преподобным нашим отцам: если окажется, что кто-нибудь после сих правил будет творить беснование, – таковые да изгонятся от святых Божиих церквей, а убитые да будут прокляты в сей век и в будущий. Если воспротивятся нашему законоположению, то ни приношений, то есть просфор, от них не принимать, ни кутьи, ни свеч. Если даже и умрет кто из таковых, – пусть не ходят к ним иереи и службы за них да не творят, и не полагают их близ Божиих церквей. Если же какой священник дерзнет что сотворить над ним, – таковый да будет чужд своего сана".
Куда уж серьезней?
После святителя Кирилла с кулачными боями пытались бороться многие церковные деятели и авторитетные светские властители. Удавалось это им с переменным успехом. Наверное, жесткие запреты и полагающиеся за нарушения кары свою роль играли. Но временно, от случая к случаю. Тем паче, что на смену строгим подходам периодически приходили совершенно иного рода позиции власть предержащих.
Калашников наносит ответный удар
Царь Иоанн Васильевич Грозный не просто был терпим к такого рода развлечениям, а и напрямую их поощрял.
Это и в литературе нашло свое отражение. Помните знаменитую "Песню про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова", вышедшую из-под пера Михаила Юрьевича Лермонтова в 1837 году?
История начиналась с того, что царь трапезничал и бражничал в кругу ближних бояр и верных опричников, как вдруг приметил, что все веселы и довольны жизнью, только не Кирибеевич из рода Скуратовых. Вскормленный легендарным Малютой опричник хандрил образцово-показательно. Иоанн Грозный стал даже интересоваться природой такого упаднического настроения слуги своего верного. Предположил и финансовые затруднения, и проблемы с конем, и даже такое:
Или с ног тебя сбил на кулачном бою,
На Москве-реке, сын купеческий?
Но нет, оказалось, что это Кирибеевич так невыносимо сох по Алене Дмитриевне, барышне из торговой аристократии. До такой степени жизнь опричнику стала немила без взаимности со стороны красавицы, что он даже просил грозного царя:
Отпусти меня в степи приволжские,
На житье на вольное, на казацкое.
Уж сложу я там буйную головушку
И сложу на копье бусурманское.
Что до самодержавного предположения о проигрыше в кулачном бою, Кирибеевич самонадеянно полагал, что "не родилась та рука, заколдованная ни в боярском роду, ни в купеческом", чтобы его одолеть. Самоуверенный нахал, впрочем, и с солидными бойцовскими задатками.
Царь решил, что проблема опричника легко решаема. А лукавый-то слуга умолчал о главном: Алена Дмитриевна ведь была замужем за удалым купцом Степаном Калашниковым.
Кирибеевич дерзко подкатил к Алене, выразил надежду на осуществление своих эротических фантазий, посулил всякие блага за взаимность. И пролетел, как кусок сафьяна над Александровской слободой! Купеческая жена доложила обо всем мужу, и тот принял решение:
Уж как завтра будет кулачный бой
На Москве-реке при самом царе,
И я выду тогда на опричника,
Буду насмерть биться, до последних сил.
Это была битва опытных и, скорее всего, равных по силам соперников. Но моральный перевес, естественно, был на стороне Калашникова. Удар Кирибеевича в купеческую грудь принял крест-мощевик со святынями из киевских церквей. Степан же ответил на это боковым ударом в левый висок опричника (стало быть, боец был правшой), и убил наповал.
Калашников расплатился за это своей головой на плахе, а его семью царь помиловал и пожаловал всякими привилегиями. Таким уж было представление монарха о высшей справедливости.
Кулачный бой при царе Иоанне Васильевиче Грозном. Хромолитография. Москва, 1885
© Общественное достояние
В принципе, пронзительная, грустная и поучительная история о том, как на площадке для кулачного выяснения отношений пресеклись бесценные жизни двух серьезных боевых единиц, которые вполне могли послужить царю и Отечеству. Ужасная расточительность!
Российские самодержцы по-разному относились к кулачным боям, что и понятно. Скажем, императрица Анна Иоанновна была вполне лояльна к этой забаве. Екатерина Великая так и вовсе всячески мотивировала состязания в удали молодецкой, в том числе и кулачные.
Журнал "Русская старина" за 1913 год разместил фундаментальный труд В.К.Лебедева "К истории кулачных боев на Руси". Среди прочего там было сказано:
"В Москве, а отчасти и в Петербурге, кулачные бои особенно процветали в XVIII и до половины XIX века. Это был период полного их развития. В это время между иными страстными любителями кулачного боя (как например, граф Растопчин) выделялся особенно Чесменский герой граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский, хотя и брат его, князь Григорий Григорьевич, так же был знаток и любитель этого спорта".
А вот при внуке императрицы Екатерины Александре I была сделана попытка искоренить бои. Поводом обратить на них внимание стал смертный случай в Пирятине, о котором доложили царю. Тот расстроился и принял меры.
Другой внук Екатерины, разумеется, тоже император, Николай I в своей раскованной манере внес в Свод законов лаконичную строку: "Кулачные бои, как забавы вредные, – вовсе запрещаются". Проказникам полагались наказания как нарушителям общественной тишины и порядка.
Император Николай I – сторонник общественной тишины и противник кулачных боев. Литография. 1855
© Общественное достояние
Думаете, помогло и боев на Масленицу и в другие праздники не стало? Как бы не так.
Не то чтобы народ ослушивался правителей, скорее всего, люди не могли поверить, что это самодержцы на полном серьезе запреты налагают.
Будильник для первобытных инстинктов
В конце XIX – начале ХХ века словарь Брокгауза и Ефрона обобщил опыт многих поколений и дал спрессованное в один абзац определение:
"Бои кулачные и палочные составляли для русских своего рода потеху, увеселение начиная с глубокой древности до недавнего времени. По свидетельству иностранцев и произведениям нашей духовной литературы (бои православным проповедникам казались "богомерзкою забавой", за которую они карали отлучением от церкви, проклятием и многими другими наказаниями), бои происходили обыкновенно в праздничные дни и при жилых местах, а зимою чаще всего на льду. Собирались охотники, составляли два враждебных лагеря и по данному знаку свистком бросались один на другого с криками. Для возбуждения охоты нередко тут же били в накры и бубны. Бойцы поражали друг друга в грудь, в лицо, живот – бились неистово и жестоко, и очень часто многие из них уходили с боя калеками, а некоторые тут же и умирали. В палочных боях, конечно, процент убитых и искалеченных был выше, нежели в кулачных".
Обратили внимание на фразу "собирались охотники, составляли два враждебных лагеря"? Очень важный момент. Так обрисован фундаментальный принцип самобытного явления русской жизни – боя в формате "стенка на стенку". Пожалуй, не погрешим против правды, если скажем, что это высший уровень кулачного боя. Здесь важна не только индивидуальная сила, но слаженные командные действия, стратегия, тактика и еще множество других составляющих.
"Вон стоят они, две темные, живые стены – одна против другой. Выжидают. Высматривают друг друга, пробуют. По временам колыхнутся, сдвинутся. Шумно и гулко смешаются, рассыплются... Короткая, быстро обрывающаяся стычка одиночных бойцов, но не бой. Настоящий бой вспыхнет – зрители не затолпятся, как сейчас, не будут напирать и стеснять бойцов. Поспешно и опасливо отбегут в стороны и будут мчаться лишь на флангах боя с бестолковым, поощряющим криком, – сообщал читателям с плохо скрываемым восторгом казачий писатель Федор Крюков в своей повести "Зыбь". – Сколько мужественной красоты... Ни форсу, ни бахвальства – одно упоение боем! Кидается прямо в стену противников. Красивый, кажущийся небрежно-легким взмах – и вот уже брешь в стене и у нее шумный поток других бойцов. Вспыхнул бой, взметнулся в стороны, дрогнула улица, затопотала... Без шапок, с развевающимися волосами и бородами, в одних рубахах мечутся быстрыми молниями бойцы, прыгают, как львы, сшибаются, бухают кулаками, как молотами, сплетаются руками, как бы в братских объятиях, – туман в глазах, в сердце восторженный трепет от возбуждающего, слитного шума голосов, ликующий крик удалой радости..."
Чего в озорном, но совершенно небезопасном, развлечении стенка на стенку больше, прекрасного или ужасного? Тут дело вкуса, воспитания, настроения и прочих опций, индивидуально дозированных в каждом человеческом организме. Но совершенно очевидно, что эта кровавая потеха будит в людях очень древние, первобытные даже, инстинкты. Основной из них: деление на "свой-чужой".
Кулачные бойцы. Гравюра на дереве, 1730
© Общественное достояние
Есть "свои" – некие условные "наши", "хорошие", "правильные". А есть "чужие" – "их", "плохие", "ложные".
Деление это может быть ситуативным, но на время битвы "стенка на стенку" собранная по одну сторону линии противостояния общность должна быть незыблема, монолитна. "Наши хорошие" непременно должны взять верх над "их плохими". Но самооценка у противоборствующей стороны полярно противоположная, и это нормально. Для себя они вовсе даже не "плохие", а вовсе наоборот – "хорошие". И победа обязана-таки оказаться только на их стороне.
Отсюда и полнейшая бескомпромиссность в схватке.
Когда мы говорим о первых упоминаниях кулачных бойцов, относящихся к XI веку, следует понимать, что на самом деле явление возникло раньше на сотни лет или даже тысячелетий. Просто до поры оно проходило стороной мимо документальных источников. Или не проходило, только источники те до наших времен не добрались.
А само явление вполне сохранилось. Самодеятельные битвы улица на улицу, поселок на поселок, хутор на хутор, шахта на шахту – это ведь реалии совсем недавних времен. Очевидцы их еще живы. Хотя бы те, кто успел вовремя выскочить из драки.
Как тыквой салазки своротить
Чаще всего состав стенок определялся именно географией проживания бойцов. Собственно говоря, такую команду и собрать проще, да и интересы ее участников созвучны. Но случался и подбор бойцов по совершенно иным критериям, и это любопытно.
Вот отрывок из главного казачьего литературного произведения всех времен и народов "Тихий Дон" Михаила Шолохова:
"– Помнишь, в позапрошлом годе на Маслену дрались мы в стенках?
– Это когда?
– Да в энтот раз, как постовала убили. Холостые с женатыми дрались, помнишь? Помнишь, как я за тобой гнал? Жидковат ты был, куга зеленая супротив меня. Я пожалел тебя, а ежели б вдарил на бегу – надвое пересек бы! Ты бег шибко, напружинился весь: ежели б вдарить с потягом по боку – не жил бы ты на свете!
– Не горюй, ишо как-нибудь цокнемся".
Коротенький фрагмент, а о казачьей схватке стенка на стенку в нем сказано многое. Прежде всего, это ведь беседа Степана Астахова и Григория Мелехова. Второй у первого увел жену Аксинью. Ну, как увел… Недалеко, в принципе. То уводил, то отпускал… Неоднозначная по всем параметрам ситуация, пусть и объясняемая безудержной страстью.
Романтическую линию теребим здесь лишь для того, чтобы напомнить: у Степана были серьезные претензии к Григорию и кулачный бой являлся отличным поводом поквитаться, причем легально, без криминала.
Интересно уточнение, дескать, это было на Масленицу, когда "холостые с женатыми дрались". Стало быть, могло случиться и такое деление на команды. Правда, не исключено, что это вынужденный сюжетный финт Шолохова, чтобы развести соперников по разным стенкам. Они ведь соседи, курень Мелеховых через плетень от база Астахова. По всем критериям биться бы Степану и Григорию по одну сторону, но это никак не входило в авторский замысел писателя.
"Постовала убили" – в смысле, валяльщика шерсти – это был отличительный момент, маркер конкретного кулачного боя на хуторе Татарском. Событие не так чтобы проходное, все же зарубку в памяти оставило. Но и не ЧП, сдается. Ну, не повезло постовалу… Бывает!
Отношение к жизни и смерти у казаков в описываемый период, а это 1912 год, было существенно проще, чем теперь. А что потеря необязательная, не на войне же, в мирное время, похоже, этот факт совсем никого не цеплял.
Степан в своих воспоминаниях о схватке в стенках выглядит опытным бойцом. Он приметил слабые места не заматеревшего еще Гришки, но отчего-то ими не воспользовался. Хотя, возможно, это он сам перед собой себе же алиби и составлял. Мол, пожалел, а надо было пришибить паршивца за соблазненную жену…
Потом Григорий окреп, стал неукротимым бойцом и бешеным рубакой, с таким совладать уже гораздо тяжелее. А в жалость, которая взяла верх над Степаном, особо не верится.
Площадка для кулачного боя – не то место, где кто-то кого-то жалеет. Такие уж старинные правила, такой регламент соревнований. Подчеркнем еще раз, что даже не имея ничего личного к противнику, как было у Степана с Гришкой, пощады ждать никому не приходилось.
"Григорий поздоровался с Шамилями, Митька прошел, до хруста отвернув голову. На Масленице в кулачной стенке не пожалел Алешка Шамиль молодых Митькиных зубов, махнул наотмашь, и выплюнул Митька на сизый, изодранный коваными каблуками лед два коренных зуба", – это тоже фрагмент из "Тихого Дона".
Братья по прозвищу Шамили – соседи Мелехова по хутору, боевые казаки. Причем, Алешка Шамиль во время воинской службы потерял левую руку. Что не помешало ему оставаться одним из лучших рукопашников селения. А его удар шашкой рассекал человека от плеча до пояса. Была силушка у увечного казака, чего уж там…
"Хоть и безрукий, а первый в хуторе кулачник, – так характеризовал персонажа автор "Тихого Дона" Михаил Шолохов. – И кулак не особенно чтоб особенный – так, с тыкву-травянку величиной; а случилось как-то на пахоте на быка осерчать, кнут затерялся, стукнул кулаком – лег бык на борозде, из ушей кровь, насилу отлежался. Остальные братья – Мартин и Прохор – до мелочей схожи с Алексеем. Такие же низкорослые, шириной в дуб, только рук у каждого по паре".
Скорее всего, и даже почти наверняка, однорукий Алешка промолотил Митьке Коршунову боковой удар в голову, раз тот выплюнул коренные зубы.
На сленге рукопашников того времени это называлось звучно – свернуть по сусалам или, скажем, салазки своротить. К слову, прямой удар в голову в стеночном бою назывался дать в хлебово. Звучный термин дожил до наших дней с минимальными модификациями. Сегодня можно дать (или получить, это уж как подфартит) в хлебальник, и в стеночном бою, и просто на бытовом уровне.
Что пострадавший Митька затаил на Шамиля злобу за выбитые зубы, так это вовсе пустяки и нелепость. По большому счету, одним из приколов русского кулачного боя как раз и являлась резкая смена ярости схватки на умиротворенное общение совсем недавних соперников, может быть, даже еще кровь истекающих.
Журнал "Русская старина" за 1913 год писал:
"Противники, недавно бившиеся и беспощадно старавшиеся сломать стенку, по окончании битвы мирно и добродушно шли вместе в "кружала", шинки, кабаки и харчевни, где велись жаркие споры и оценка событий боя и ловкости того или другого бойца. Что касается печальных и несчастных случаев, то при том уровне морального и общественного, на котором стоял тогда, да и стоит до сих пор простой народ (и не один он), все эти случаи вызывали только соболезнование, но не осуждение".
За свою сторону сердце кипит
Классический казачий бой стенка на стенку, со своей историей, с традициями, укоренившимся делением на команды, сочно описывает Федор Крюков в повести "Казачка. Из станичного быта", впервые опубликованной журналом "Русское богатство" в 1896 году.
"Эти праздники были традиционным временем кулачных боев. Станица исстари делилась на две части (по течению реки): "верховую" и "низовую", и обыватели этих частей сходились на благородный турнир почти все, начиная с детишек и кончая стариками, – писал Крюков. – Ермаков прошел сначала туда, где было всего шумнее и оживленнее: в самом центре улицы дрались молодые казачата – одна партия на другую, "верховые" на "низовых". Здесь публика была самая многолюдная.
– Ну, ну, ребята! Смелей, смелей! Та-ак, так, так, та-ак! Так, так! Бей, бей, бей! Бе-е-ей, ребятушки, бей! – слышались голоса взрослых, бородатых казаков, за которыми малолетних бойцов почти не было видно. Лишь пыль подымалась над ними столбом и долго стояла в воздухе.
Старый, огромный казак, по имени Трофимыч, в накинутой дубленой шубе, в смятой фуражке, выцветшей и промасленной, похожей на блин, усердствовал больше всех, словно честь его зависела от успеха или неуспеха его партии. Он руководил "низовыми", которые довольно-таки часто подавались назад под натиском "верховых"".
Принципиальный момент: Трофимыч в данном случае – не просто темпераментный зритель, фанат рукопашной схватки со стажем, это своего рода капитан команды или, если угодно, тренер. Наличие такой фигуры – обычное дело в битве стенки на стенку. Руководителя коллективными действиями называли атаманом, вожаком, старостой или просто старым человеком.
От действий этого персонажа, выстраивавшего стратегию действий стенки, а по ходу боя и корректировавшего ее тактику, во многом зависел успех общего дела. Подсказки требовались точные, краткие, толковые, иначе и до беды недалеко.
Кулачные бойцы. Иллюстрация из книги Дмитрия Ровинского "Русские народные картинки". Санкт-Петербург, 1900
© Общественное достояние
Берем "Казачку" Федора Крюкова и читаем дальше:
"Но и со стороны "верховых" недремали поощрители и руководители. Точно так же и там, окружив малышей плотной, непроницаемой стеной, за которую нельзя было выбиться, бородачи-старики кричали, толкали их насильно вперед, исподтишка помогали им, подставляя ноги "низовым", наседавшим особенно рьяно. И свалка росла. Было шумно, весело, пыльно... Маленькие бойцы кружились, прыгали, бегали с захватывающей дух быстротой и, казалось, не чувствовали усталости..."
Тут повествуется о схватке молодых казаков, рьяных, но еще не слишком опытных. Однако состязаниям стенка на стенку были покорны все возрасты. В этом даже была своя смысловая нагрузка, когда плечом к плечу выходили биться стар и млад, не говоря уже о зрелых, мощных казаках в самом расцвете сил. Сплетение молодой силы и многолетнего опыта давали свои результаты.
А уж, что кулачные бойцы были привязаны к своим объединениям, не суть важно, был это хутор или только его часть, как с "верховыми" и "низовыми" (но не как в варианте "женатые-холостые", тут как раз статус вполне мог трансформироваться), – это факт. Нечто похожее на приверженность своему спортивному клубу, которая раз и навсегда.
Заглянем в еще одно произведение Федора Крюкова, вышло оно в 1912 году в журнале "Речь" и называлось "Бойцы". Фрагмент крупный, но смачный:
"– Дурость ныне пошла, – говорит Евтеич огорченным, хворым голосом. – В старину этого не было, чтобы этак вот ероломить... или с крыла вдарить... Направдок шли...
– Грудь на грудь! – прохрипел старый Коваль Омельян.
– Грудь на грудь! – повторил с гордостью Евтеич. – Перевелась вся старина!..
Он махнул рукой. Чувствуется горькая досада в его тоне: вспомнил дорогое, но безвозвратно ушедшее, зря сердце растревожил...
– Мы дирались как? – грозно, хвастливым тоном, захрипел Коваль, стукая себя горстью в грудь, в пеструю заплату на рубахе. – Мы дирались добросовестно! Выходи в чистое поле, становись! Ночи не дожидались, середь бела дня бились!..
– Днем, днем! – подтвердил одобрительным тоном Евтеич. – Ночью – что? Ночь – дело хищное, не видать ничего... а мы, бывало, как солнце с половины дня свернуло, – на степь...
– На простор! – подсказал Коваль, стукая горстью в заплату на груди.
– На простор... Выйдем, на круги разобьемся... выпьем, песни поиграем...
Евтеич говорит медленно, почти нараспев – видно, что упивается очаровательными воспоминаниями своей молодости. Я знаю, рассказывает их он не в первый раз. И все его слушатели не хуже его знают про эту старину. Но всем, очевидно, приятно окунуться памятью в чудесное прошлое, которое всегда кажется лучше, героичнее, благороднее и лучезарнее, чем настоящее, – все слушают Евтеича внимательно и сочувственно.
– Мундирчики на нас новенькие, сапожки насветленые – подходи видаться! – поет Евтеич мягким, восторженным голосом. – "Ну, чего же? давайте, вдаримся?" – голос его звучит приятельски-любовно, кротко. – "Давайте!" – "Становись, братцы, в стену!.." Вот тебе встали ряд рядом, – нно-ка!..
Евтеич выставляет ногу вперед и пробует засучить рукав тулупа. Согбенная фигура его принимает вдруг вид комически-грозный и молодцеватый.
– Бук-бук-бук-бук!.. – внезапно окрепшим, новым голосом изображает он бой: – Аж вся степь забунит!.. – с восхищением машет он рукой.
– Ну, сшибла какая-нибудь сторона... Подались наши или их... – "Стой! стой! не гонять!.." И вот тебе – мое почтение – опять садятся кругами, выпивают... песни... А после – поотдохнут – опять!.. Любо глядеть – порядок был...
– Нынче, уж если сшибли, то гнать... До самой печи гонят...
– А уж наряжаться и не думай! – хрипит Коваль. – Оборвут... Надысь на моем Степке новую рубаху всю опустили. Одна и была добрая рубаха, как есть – всю!..
– Ишь дурость какая пошла! – хлопая руками по тулупу, восклицает огорченным голосом Евтеич. – Глядеть тошно!..
– А все идешь? Теперь бы на печке второй сон видел!..
– Да разе утерпишь? Не улежишь и на пече-то... Зашумят – аж коленки затрусятся: ну-ка да наших бьют?.. Пойтить – хочь шумом помочь...
– За свою сторону-то сердце кипит?..
– А как же! – Евтеич конфузливо усмехается. – У меня старуха вот... пятьдесят годов уж как взята из верху, пора бы к нашей низовой стороне прилепиться. Нет! Все за свою сторону думку держит, за природную!.. Дети, внуки – низовые, а у ней душа – верховая... Надысь пришли с кулачков ребяты, сели вечерять. Спрашиваю: "Кто же, ребяты, подолел – верховые ай низовые?" – "Верховые, – говорят, – сшибли..." Она у печки, старуха. Перекрестилась: "Слава тебе Господи, – говорит, – наши одолели!" – "Какие наши?" – "Да верховые..." Так у меня аж сердце закипело! Развернулся, ка-ак дам ей в едало! На-ж тебе, старый лубок! Видно, сколько волка ни корми, все в лес будет глядеть... Дикая... черт... Своих родных детей бьют – это ничего, а за эн-тих радуется...
Слушатели смеются. Степан Рубец – "верховой" – рассудительным тоном говорит:
– Мила, говорится, та сторона, иде тово... иде пупок резан..."
Артисты и щеголи кулачного боя
В боях стенка на стенку, как и в любых командных состязаниях, изобиловали всевозможные тактические приемы, специфические построения, свои фирменные секреты и заморочки.
Максим Горький в романе "Жизнь Матвея Кожемякина" так описывал кулачный бой:
"Городские ведут бой с хитростями… выдвинут из своей стенки против груди слобожан пяток хороших бойцов, и, когда слобожане, напирая на них, невольно вытянутся клином, город дружно ударит с боков, пытаясь смять врага. Но слободские привыкли к этим ухваткам: живо отступив, они сами охватывают горожан полукольцом…"
Между прочим, обратите внимание, Горький дает нам наглядный пример традиционной привязки бойцовых коллективов к местности – городские против слободских.
Потомок черноморских казаков, журналист и писатель Владимир Гиляровский и сам был не дурак подраться, участвовал в стеночных поединках и даже зарабатывал на них. Так что его описание процесса битвы ценно знанием дела:
"Рядом с "Русским пиром" был трактир Лондрона, отставного солдата из кантонистов, любителя кулачных боев. В Ярославле часто по зимам в праздники дрались – с одной стороны городские, с другой – фабричные, главным образом с корзинкинской фабрики. Бойцы-распорядители собирались у Лондрона, который немало тратил денег, нанимая бойцов. Несмотря на строгость, в боях принимали участие и солдаты обозной роты, которым мирволил командир роты, капитан Морянинов, человек пожилой, огромной физической силы, в дни юности любитель боев, сожалевший в наших беседах, что мундир не позволяет ему самому участвовать в рядах".
Тут командная привязка тоже подана четко: горожане против фабричных. Но, как видим, здесь в забаве проступают зачаточные черты профессионального спорта. Меценат нанимал в свой клуб бойцов за деньги, особенно квалифицированных мастеров жаловал наградами. Гиляровский тоже испытал на себе щедрость руководителя кулачной бригады:
"Лондрон нас переодевал в короткие полушубки. Орлову платил по пяти рублей в случае нашей победы, а меня угощал, верил в долг деньги и подарил недорогие, с себя, серебряные часы, когда на мостике, близ фабрики Корзинкина, главный боец той стороны знаменитый в то время Ванька Гарный во главе своих начал гнать наших с моста, и мне удалось сбить его с ног. Когда увидали, что атаман упал, фабричные ошалели, и мы их без труда расколотили и погнали. Лондрон и Морянинов ликовали".
Как не крути, но успех стенки в драке складывается из персонального мастерства каждого исполнителя. Желание заполучить в свою когорту сильного бойца объяснимо, имеет свою логику. Для примера приведем Николая Кондратьева, главного героя популярного советского сериала "Рожденная революцией", роль которого сыграл Евгений Жариков.
Неотесанный, хотя и обаятельный, псковский крестьянин – в первой серии и генерал милиции – в десятой, он с первых же шагов на экране обозначил свой стартовый талант: "А меня-то то прельские против грельских наймут, то грельские против прельских – у меня сила". В своей деревне он зарабатывал кулачными боями! Это потом уже грамоту освоил и поднабрался оперативной смекалки.
А вот о роли личности в кулачном бою с казачьим акцентом можем почитать у неоднократно уже цитируемого Федора Крюкова в повести "Зыбь". Там еще и некоторые важные каноны кодекса чести правильного воина приведены и, как бонус, выплеснут на страницы нескрываемый восторг по поводу лихой мужской забавы:
"Да, это он – Никишка Терпуг, песенник, удалой боец и забубенная голова. Улица и песни – его радость. Его стихия – кулачный бой. Тут он – артист, щеголь, герой, подкупающий даже противников смелостью мгновенного натиска, ловкостью удара, красотою и благородством приемов. Именно – благородством, доступным только истинной силе и отваге. Рядовые бойцы кидаются обыкновенно с расчетном, взвесивши силы своей и противной стороны, бьют с хитрецой, с коварством, с сердцем. Иной не побрезгует ударить "с крыла". Другие не стыдятся под шумок и лежачим попользоваться... как будто нечаянно.
Настоящий боец никогда до этого не унизится. Никогда не станет высматривать, заходить сбоку. Никогда не спросит, сколько пришло их и сколько наших? Нет. Грудью вперед – дай бойца!.. Держись!.. Весь на виду, гордый, смелый, не уклоняющийся от ударов...
О, красота и упоение боя, очарование риска, бешено-стремительного движения, восхитительный разгул силы и удали!.. Невинное тщеславие и радость бойца перед изумленными и венчающими молчаливой хвалой женскими взорами! Сколько синяков износил Терпуг ради вас!.."
Сибирь вдохновляет до крови
Прорываясь через века, видоизменяясь, кулачный бой постоянно вдохновлял мастеров искусств, литераторов. Подтверждением тому служат и иллюстрации к этому материалу, а особенно, многочисленные цитаты. В кинематографе забава стенка на стенку тоже нашла свое отражение. Причем, самое яркое и, чего уж там кокетничать, мощное ее воплощение на экране, имеет казачий корень.
Тут имеется в виду сцена из фильма "Сибирский цирюльник" Никиты Михалкова.
Кулачный бой на Масленицу шикарен! Вся суть стенки, кураж и азарт мастерски переданы всего-то в полутораминутном эпизоде. Противоборствующие стороны отличаются цветом кушаков. По сигналу, а это щелчок пастушьего кнута, бойцы сходу начинают неистово лупить друг друга. Нырнувший в свалку гармонист (сделал он это от избытка чувств), через пару секунд вылетает на снег без валенок, которые только что были на нем, и с раскровавленной сопаткой. Вытирая юшку под носом и приговаривая, дескать, хорошо-то как, эпизодический персонаж хватает гармонь, бойко льет плясовую…
Масленичные гуляния, поданные Михалковым в фильме, завораживают и вызывают восторг. Как ему это удалось? Оказывается, Никита Сергеевич вдохновился ночевкой в доме одного из своих предков, выдающегося русского художника и потомка сибирских казаков Василия Сурикова.
Вот как об этом рассказывает сам режиссер:
"Без уверенности, без вдохновения такой картины не поднять. Где черпать их, где найти? Самое главное, что никто тебе в этом не поможет, это как болезнь – сам не осилишь, ничто не спасет. Время шло, а душа была пуста. За день до съемок, дойдя почти до полного отчаянья, я решился на странный шаг.
Я попросил Людмилу Павловну Греченко (директора Дома-музея Василия Ивановича Сурикова в Красноярске) разрешить мне переночевать в доме прадеда. Она разрешила. Где, думал я, можно черпать силу духа, мощь темперамента, как не в доме великого русского художника, одного из лучших наших исторических живописцев. Я не могу объяснить, чего я ждал от этой встречи, но это была последняя надежда. Меня положили в комнате моего двоюродного прадеда Александра, брата Василия Ивановича, на которого, говорят, я очень похож.
Это была жуткая ночь. Дом не принимал меня, он кряхтел, вздыхал, стонал. "Кто это? Почему этот человек здесь?" – наверное, думал дом. Я промаялся до шести утра, в шесть я провалился в сон, в семь меня разбудили, и странно, я был бодр, абсолютно спокоен и свеж. Горячий чай в доме прадеда, с сибирскими шанежками – и все; не оглядываясь, без всяких сомнений, я нырнул в фильм длиною в три года…
Один из центральных и сложнейших эпизодов фильма – "Масленица". Когда мы начали к ней готовиться, особенно когда начали снимать, я вдруг понял тот потаенный смысл, по которому Господь привел меня в ту ночь в дом прадеда. Суриковская цветовая насыщенность, буйство красок, энергия цвета, его живописная пульсация – все это должно было ожить в эпизоде народного праздника. И здесь было важно все – костюмы, лица, точность и сочность деталей, пластика движения камер, и при этом осознанное мною, хотя и рискованное движение к так называемому лубку, который, по сути дела, и является частью народного духа, натуралистической экзотикой, за которую меня так часто крыли в прессе…"
Согласитесь, это потрясающе.
Непревзойденный казачий спарринг
Живучесть русского кулачного боя и его непременное присутствие в казачьем укладе объяснима многими обстоятельствами, но в первую очередь, прикладным значением экстремальной забавы.
Война как суть казачьего бытования – главное предназначение этой уникальной общности людей, заставляет казаков быть всегда наготове. Боевые навыки нуждаются в постоянной тренировке, шлифовке. Но сколько не отрабатывай приемы, никогда не удастся прочувствовать таинство битвы без хорошего спарринга.
В этом смысле стенка на стенку – не просто оригинальное времяпрепровождение в праздничный день, но замечательный и ни с чем не сравнимый опыт.
Потому-то казаки былых времен охотно с таким азартом участвовали в подобных затеях буквально с младенчества и до седой бороды. Бились на полном серьезе, безо всяких скидок на мирные и незлобивые обстоятельства драки. На этом фоне расхожая фраза "бей своих, чтобы чужие боялись" приобретает особый, непривычный для многих смысл.
Современные казаки тоже практикуют бои стенка на стенку. Конечно, выглядит это не так, как, скажем, в начале прошлого столетия даже.
Старинная народная забава в современной России. Масленица 2026 года. Стенка на стенку с участием сибирских казаков и курсантов Новосибирского военного института Росгвардии
© РИА Новости / Александр Кряжев
Соблюдения техники безопасности куда больше, а сакрального содержания, пожалуй, несколько меньше. Но, как и в древности, удалые молодцы делятся на стенки, включают первобытный инстинкт свой-чужой, оттачивают, как и деды-прадеды, бойцовские навыки. Ведь в предназначении казака как защитника Родины с веками ничего не изменилось.
Руслан Мармазов
