https://kazachestvo.ru/20261019/2731108.html

Казак Луганский. Были, небылицы и сокровища русской цивилизации

Казак Луганский. Были, небылицы и сокровища русской цивилизации

Для человека пишущего, не суть важно, прозаик это, поэт, журналист, блогер или графоман, каких на планете миллионы, псевдоним – явление особенное, чрезвычайно... Российское казачество, 19.10.2026

2026-10-19T10:00

2026-10-19T10:00

2026-10-19T10:00

авторский материал

луганская народная республика

/img/07ea/0a/07/2724090_0:0:1280:720_1920x0_80_0_0_a3f4a5e0b36c525a3953ff3f871106d9.jpg

Для человека пишущего, не суть важно, прозаик это, поэт, журналист, блогер или графоман, каких на планете миллионы, псевдоним – явление особенное, чрезвычайно важное. Можно сказать, интимное. И уж совершенно точно далекое от спонтанности.Если уж дело дошло до придумывания псевдонима, а то и нескольких, всякий отнесется к этому с полной основательностью. Ведь имя (фамилия, позывной), которое выбираешь себе сам, не полагаясь на родителей биологических и крестных, может оказаться щитом, за которым в случае чего уютно отсидеться, а может, если Господь сподобит, стать пропуском на вершину славы, на страницы учебников истории.Случается, выдуманные имя-фамилия творческого человека известны публике куда обширней подлинных. Иногда псевдоним даже вытесняет изначальные метрические данные на обочину биографии, а сам занимает в ней доминирующую позицию. А бывает и так, что настоящая фамилия существует параллельно с вымышленным прозвищем. Но, разумеется, всякие рассуждения о глубинной сути псевдонима, его корнях и смысловом наполнении имеют право на существование, лишь когда его носитель совершил нечто большое, приметное, значительное.Русский милостью БожьейГерой настоящего материала, скажем без ложной скромности, оказал всем нам… Под "нами" давайте будем понимать русскую цивилизацию – и не меньше. Так вот, он оказал нам неоценимую услугу. Это Владимир Иванович Даль, систематизировавший, собравший воедино, объяснивший и сохранивший для потомков громадное количество русских слов. Главный труд его жизни известен человечеству под названием "Толковый словарь живого великорусского языка", или для краткости – словарь Даля. Главный труд, но отнюдь не единственный.Владимир Даль сочетал в себе многочисленные таланты. Он был и писателем, и фольклористом, и этнографом, и лингвистом. Причем многие свои работы Владимир Иванович публиковал под псевдонимом как минимум необычным: Казак Луганский. Точнее даже: Казак Владимир Луганский. Так была подписана первая художественная книга, опубликованная Далем, "Русские сказки. Первый пяток". Псевдоним прижился, а со временем вся литературная Россия прекрасно знала, что Казак Луганский – это Владимир Даль. А Владимир Даль – это Казак Луганский.Читатели не видели ничего удивительного или, допустим, нелогичного в том, что в каких-то случаях на обложках имя и фамилия автора соседствовали с его псевдонимом. Хотя, казалось бы, зачем такой дубляж, верно? Но вот так уж повелось.Необычность же псевдонима заключается в том, что кроме вымышленной фамилии фигурирует социальный статус, сословная принадлежность – казак. Стало быть, автор предлагал читателям включиться в игру. Увидеть в рассказчике не утонченного джентльмена, например, или чиновника, каковым Владимир Даль, собственно, и являлся, но простого человека из народа, эдакого бывалого носителя крупиц, да и самородков даже, национальной русской мудрости. Но это должен был оказаться и не совсем уж лапотный крестьянин, заскорузлый трудяга от сохи.Далю требовался персонаж народный, но высокого уровня интеллекта, самосознания, видавший мир, а не только свою пашню и овин. Казак в этот формат вписывался отлично. И, как показала дальнейшая практика, искусственно сгенерированный образ сработал. Он был убедителен и востребован.Сразу скажем, что, придумав себе такое прозвище, Владимир Иванович Даль сделал для пропаганды российского казачества вообще и образа казака как природного носителя русской культуры в частности больше, чем многие и многие лихие казаки и головастые атаманы.Так это, учтите, что по оригинальной композиции кровей в венах и аортах Даль был кем угодно, но только не казаком. Отец у него датчанин, мать объединяла в себе гены обрусевших немцев и французских гугенотов. В итоге получился совершенно русский по духу, мировоззрению, нравственным принципам человек. Правда, не вполне по-русски педантичный, скрупулёзный, системный в своей работе. Как такое возможно? Только милостью Божьей.Трудная логика казачьего позывногоВпрочем, все это только наши рассуждения с позиций времени. Так ли мыслил сам Даль, напрочно приваривая к своему псевдониму слово "казак", судить сложно. За 225 лет после его рождения, а эту дату уместно будет отмечать 22 ноября текущего года, многие биографы, писатели, историки брались объяснить происхождение псевдонима Казак Луганский. При этом, скажем честно, особо они не заморачивались, видимо, будучи сконцентрированными на других аспектах деятельности и сверкающих гранях личности Владимира Даля.Вот, например, что писала по этому поводу Майя Бессараб в своей книге "Владимир Даль", изданной в 1968 году:"Первая книга Даля была напечатана в типографии Плюшара в 1832 году. Владимир Иванович взял псевдоним Казак Луганский (казак – вольный житель земли Русской, Луганский – уроженец города Лугани)".Собственно, это и все. Типа объяснила и закрыла вопрос. Как будто этого достаточно.И многие другие авторы тоже дальше констатации самого факта не пошли. Мол, Владимир Даль родился в поселке Луганского литейного завода, именуемом еще в документах Луганью по названию местной речки, куда его папенька прибыл трудиться врачом, так? С этим не поспоришь.А земли это казачьи? В принципе да, разумеется. Хотя местечко Лугань (предтеча нынешнего Луганска, что в ЛНР) формально принадлежало Екатеринославской губернии, граничившей с областью Войска Донского, но можно сказать, пусть и с крохотной натяжкой, что это действительно старинные казачьи земли.Вот только Даля-старшего, доктора Иоганна Матвеевича, задуло в Донбасс никак не казачьими ветрами. Там как раз бурлил, искрился горячим чугуном и лязгал прокатом промышленный бум, создавалась и совершенствовалась металлургия Российской империи. Народ на берега Лугани стекался самый пестрый – со всех концов Руси и из-за кордона тоже. Первые дни своей насыщенной и полной свершениями жизни Владимир Даль прожил никак не в казачьей станице, а в домике на Английской улице (ныне – улица Даля) заводского поселка, где обитали иностранные специалисты.Избери он в качестве псевдонима не Казак Луганский, а, скажем, Литейщик Владимир Луганский или, допустим, Вальцовщик Луганский, Мастер Луганский, в том было бы больше созвучности характеру поселка, где создатель словаря появился на свет. Да и потом, семейство доктора Иоганна Даля покинуло Луганский завод и перебралось в Николаев, когда Владимиру Ивановичу было всего-то 4 года. Что он вообще мог помнить о проживании в Донбассе на заре своей биографии?А потом у Владимира Даля был довольно продолжительный период жизни, так или иначе связанный с морем. Сначала отец служил врачом при Черноморском флоте, затем будущий литератор безрадостно и не вполне успешно зубрил корабельные науки в петербургском Морском корпусе. Между прочим, его однокашник Павел Нахимов стал знаменитым российским флотоводцем. А Владимир Даль не стал. Более того, он оставил невеселые воспоминания об учебе на гардемарина. Но правда, и использовал знания морских реалий в своих произведениях "Мичман Поцелуев, или Живучи оглядывайся" и "Матросские досуги".Опять-таки, мог бы он взять псевдоним, скажем, Мичман Николаев? Легко мог. Но, похоже, что подобный вариант даже не промелькнул в его голове.В каком-то смысле можно сослаться на определенную моду, бытовавшую в русской литературе на момент, когда Владимир Даль начал публиковаться. 1832 годом датирована его книга с несколько громоздким полным заголовком: "Русские сказки, из предания народного изустного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные казаком Владимиром Луганским. Пяток первый".В том же году свет увидело классическое теперь уже произведение "Вечера на хуторе близ Диканьки. Повести, изданные Пасичником Рудым Паньком", принадлежащее перу Николая Васильевича Гоголя.Есть некие параллели, не находите? В одном случае сказки рассказывает Казак Луганский, в другом – тешит воображаемых слушателей и реальных читателей Пасечник Панько. Рудый – это рыжий, чтобы было понятней. Такие себе образы народных сказителей, умело травящих то ли были, то ли небылицы, то ли байки, то ли чистую правду. Но у Гоголя это был одноразовый не псевдоним даже, но нафантазированный для создания соответствующего колорита помощник.Перед Гоголем мы и теперь преклоняемся, это гений отечественной литературы. А кто такой Пасечник Панько, почему важно, что он не блондин или брюнет, а именно рыжий, не всякий смекнет. У Владимира Даля и Казака Луганского в этом смысле получился если и не полный, то вполне ощутимый литературный паритет.Интересное дело! Не имея полного понимания, почему Даль взял такую литературную маску, его логику в придумывании псевдонимов вообще – не себе, а стороннему писателю – мы можем представить. Этому способствует случай с введением в литературный оборот творческого прозвища публициста и этнографа-беллетриста Павла Мельникова. С подачи Владимира Даля тот стал для читающей аудитории Андреем Печерским.Было дело в Нижнем Новгороде, где Даль и Мельников познакомились, подружились и сотрудничали по целому ряду проектов. Когда возникла тема псевдонима, Даль спросил, дескать, где Мельников проживает? Узнав, что в Нижнем, на Печерке (есть там такой исторический район), в доме Андреева, Владимир Иванович сгенерировал: Андрей Печерский.Под этим псевдонимом Мельников и вошел в историю литературы, в том числе как автор очерков о Дале и его многотомном труде.Роль верблюда в русской культуреПеребрав нюансы появления псевдонима Казак Луганский и придя к выводу, что этого все равно недостаточно для окончательного и сколько-нибудь убедительного объяснения его происхождения, ваш автор отправился к эксперту. Очень, знаете ли, хотелось послушать мнение знающего человека, профессионала.Не скрою, у меня уже вызревала, возможно, и не бесспорная, зато найденная среди строк биографии Владимира Даля версия. Но она приберегалась на случай, если эксперт, паче чаяния, ничего не предложит. И представьте только журналистскую радость, с элементами гордости даже, когда предположение не просто последовало, но и совпало с вариантом, который я обдумывал. Такое попадание обрадует кого угодно!Причем все случилось, что еще добавило ценности происходящему, на самой далевской территории, какую только можно найти в Москве.На Пресне, неподалеку от столичного зоопарка, во дворе притаился не слишком избалованный вниманием туристов и прочей любознательной публики особнячок. В нем Владимир Даль с семейством обитал с 1859 по 1872 год. Именно тут он довел до ума и подготовил к печати полное 8-томное собрание своих сочинений (1861), совершенно замечательный сборник "Пословицы русского народа" (1862) и фундаментальный труд "Толковый словарь живого великорусского языка" (1863–1866).Эта городская усадьба XVIII века просто-таки хранима Господом. Московский пожар 1812 года, учиненный варварами Наполеона, лишь лизнул языками пламени постройку, хотя соседние кварталы выгорели до головешек. Дикари Гитлера в 1941 году пытались разнести город в щепки, одна из авиационных бомб упала рядом с домом Даля и не взорвалась. А уже в мирные 60–70-е годы ХХ века культурной общественности пришлось дружно защищать особняк от желающих снести его и построить там что-то по "типовому проекту".Сегодня в некогда полностью принадлежавшем семейству Владимира Ивановича доме Музею Даля, по сути, принадлежит только две комнаты. Да и принимает этот объект культурного наследия федерального значения лишь несколько часов один день в неделю – в четверг. Не самое топовое среди многочисленных московских музеев место, по чести сказать. Зато культовое для ценителей русской словесности.Не скрою, приближался к последнему пристанищу великого уроженца Луганска с легким душевным трепетом. В голове крутилась строка из рекламного объявления второй половины XIX века: "Словарь получать можно от составителя его (свой дом, у Пресненского моста)".Это что же, вот так, как и я, прямо через эту же дверь входил когда-то покупатель, говорил: "Владимир Иванович дома? Я вам денежки принес за прекрасный, за словарь". И уходил довольный, с очередным томиком благоухающего свежей типографской краской словаря. Вот так прямо из рук составителя и получал?С разыгрывания этой незамысловатой сценки я и начал знакомство с директором Музея В.И.Даля, большим знатоком его биографии и творческого наследия Ириной Клейменовой. Это она любезно согласилась уделить время нашему порталу и дать свое экспертное заключение по волнующим нас вопросам.Ирина Александровна, если и удивилась поводу моего визита, то виду не подала. Потому что вежливая интеллигентная женщина. Уютно разместившись под классическим портретом Владимира Даля, написанным Василием Перовым в этом же доме (под копией, понятно, оригинал можно посмотреть в Третьяковке), где Казак Луганский уже больше похож на ветхозаветного патриарха, взирающего усталыми мудрыми глазами куда за грань бытия, она предложила свою версию:"Владимир Иванович ведь был военным врачом, в том числе находился в действующей армии во время Русско-турецкой войны 1828–1829 годов. Там случилась история, в принципе, довольно известная. Вполне вероятно, вы ее читали. Его записок, материалов для словаря было уже так много, что пришлось перевозить их на специально выделенном Далю для этого верблюде. И вот однажды в суете перемещений войск верблюд где-то затерялся. Можете вообразить переживания Владимира Ивановича. Ведь мог погибнуть огромный труд, и мы с вами никогда не увидели бы словаря Даля. Но через некоторое время казаки отыскали верблюда с его багажом и вернули хозяину. По сути, спасли словарь русского языка для потомков. Вполне вероятно, что этот случай так потряс нашего героя, что, придумывая образ своему рассказчику, он назвал его Казаком Луганским".Читал ли я об этом случае? Еще как читал! Ведь именно этот эпизод из биографии Даля и привел меня к мысли о природе его псевдонима. А досужие размышления дилетанта, подкрепленные солидным экспертным мнением, – это уже совсем не баловство, а вполне себе рабочая и даже где-то научная гипотеза.Биограф Даля Павел Мельников (он же – Андрей Печерский) на страницах "Русского вестника" за 1873 год писал следующее:"Прибывши в армию, Владимир Иванович назначен был в главную квартиру ординатором при подвижном госпитале и постоянно находился на глазах у главнокомандующего графа Дибича-Забалканского. В это время запас его для Словаря значительно увеличился. "Живо хватая на лету родные речи, слова и обороты, – говорит Даль в предисловии к Словарю, – когда они срывались с языка в простой беседе, где никто не чаял соглядатая и лазутчика, этот записывал их. И вот записки выросли до такого объема, что при бродячей жизни стали угрожать требованием для себя особой подводы".В 1829 году у Даля накопилось столько записок, что для имущества его потребовался вьючный верблюд. И вдруг перехода за два до Адрианополя в военной суматохе верблюд пропал."Я осиротел, – пишет Даль, – с утратою своих записок, о чемоданах с одеждой мы мало заботились. К счастью, казаки отбили где-то верблюда и через неделю привели его в Адрианополь".Таким образом начало русского словаря было избавлено от турецкого пленения".Драматичнейший, согласитесь, эпизод, благополучный исход которого существенно повлиял на дальнейшее развитие отечественной культуры. Но каковы казаки, а? Молодцы! Их бы имена на граните высечь, да только нам они не ведомы. Да и верблюду спасибо, конечно, что не сгинул в кутерьме турецкой кампании."Дочь Владимира Ивановича говорила, что отец часто рассказывал эту историю. И всегда в конце, когда нам становилось смешно от курьезности ситуации, он непременно говорил: "Тут я увидел перст Божий!" Возвращение этих рукописей для него было чрезвычайно важным", – свидетельствует директор Музея В.И.Даля Ирина Клейменова.Владимир Иванович много путешествовал, на военных тропах и мирных дорожках неоднократно пересекался с казаками, общался с ними, изучал их быт, нравы, специальные словечки. По мотивам боевых действий против турок в журнале "Русская старина" за его подписью вышел, например, очерк "Донская конная артиллерия". Даже запустив в Хивинском походе бороду, Даль сравнивал ее с могучей растительностью уральских казаков: "Скоро и я буду походить на уральца: я не брился со дня выступления из Оренбурга и не намерен бриться до возвращения: на походе, да еще зимой, заниматься этим скучно. Скоро напишу вам, к какому разряду из всех бород принадлежит борода моя: клином ли она, лопатой ли, веником, веером или хохолком". Но при всем при этом более яркого эпизода, связанного с казаками, нежели трагическая пропажа и счастливое обретение верблюда с бесценной поклажей в турецкую кампанию, в жизни Даля, скорее всего, не было.К слову, боевые строки жизнеописания Владимира Даля характеризуют его как человека вполне казачьего нрава. Казак не по крови, но по сути!Русско-турецкая война и Хивинский поход, принуждение бузящих поляков к доброй и конструктивной жизни – совсем недурной перечень военных кампаний как для гражданского человека. За подвиг в польском деле Владимир Иванович был даже награжден орденом Святого равноапостольного князя Владимира 4-й степени. В этой же кампании погиб его родной брат Лев.Проход всюдуПожалуй, можно сказать, что наш коллекционер слов был гением коммуникации. А как же иначе ему бы удалось собрать столько великолепных русских фраз, присказок и прибауток?У того же Мельникова-Печерского читаем:"Даль часто рассказывал, как обогащал он запасы свои областными словами и местными оборотами речи. "Нигде это не было так удобно, как в походах, – говаривал он. – Бывало, на дневке где-нибудь соберешь вокруг себя солдат из разных мест, да и начнешь расспрашивать, как такой-то предмет в той губернии зовется, как в другой, в третьей; взглянет в книжку, а там уже целая вереница областных речений". Преимущественно в турецком да польском походах, по словам Владимира Ивановича, изучил он наш язык со всеми его говорами".Впрочем, азиатский поход по этой части стал для Даля тоже совсем не пустым проведением исследовательского времени. В 1867 году "Русский архив" опубликовал его "Письма к друзьям из похода в Хиву". Кроме всего прочего, находим там такой фрагмент:"Вообразите теперь палаточку, в которой с трудом только помещаются три человека, посадите туда или натолкайте ее битком семью человеками, живыми, вот как мы с вами, оденьте эти семь человек самым причудливым образом, лапландцами, самоедами, алеутами, киргизами, получеркесами, полукалмыками, полубашкирами, полу- все что угодно, право всякого роду и наряду найдется в одежде нашей по клочку… – вообразите все это, и вы видите нас. Прислушайтесь, и вы услышите английский, испанский, немецкий и французский языки, малороссийские, персидские и русские песни, татарский говор, а подле, в двух шагах, рычат скучные и жалкие верблюды. Загляните, и вы увидите на решетке кибитки черкесскую шашку, испанский, толеданский палаш, казачью саблю, персидский, индийский, турецкий кинжал; увидите сотню предметов скомканных, как в мешке, которым для вас нет названья, потому что вы их не видывали и не знаете, хотя мы здесь не можем без них обойтись. Положим, вы поймете, если я скажу, что тут стоит котелок, таган, баклашка, но что вам в том, если я скажу, что тут навалены торсуки, сабы, треноги, курджуны и проч.? А между тем это наше хозяйство".Это просто не бивуак, а мечта, сладкий сон этнографа и лингвиста. И описан весь этот военно-полевой источник новых слов и понятий, конечно, мастерски. Но это в боевой обстановке, а в мирное время, по словам Андрея Печерского, процесс протекал так:"Крестьяне верить не хотели, что Даль был не природный русский человек. "Он ровно в деревне взрос, на палатях вскормлен, на печи вспоен", – говаривали они про него. И как он хорошо себя чувствовал, как доволен был, когда находился среди доброго и толкового нашего народа!"Жаден и ненасытен был разлюбезный наш Владимир Иванович до свежих слов и не слыханных им еще поговорок. Помните, чуть выше я фантазировал, дескать, приходил к Далю в его дом на Пресне желающий получить словарь и тут же покупал его, чуть ли не у автора, который лично в сени по такому случаю выскакивал в домашнем халате. Нет, все было не так. У писателя и тонкого ценителя разнообразной русской лексики хватало присных, чтобы взять эту рутину на себя и не отвлекать мастера от важной работы. Но действительно был своего рода универсальный проездной, дававший каждому шанс лично встретиться с Владимиром Далем.Снова обратимся к критико-биографическому очерку Мельникова-Печерского:"Всякий знатный ли, незнатный ли, всякий совершенно безвестный человек, если приносил Казаку Луганскому несколько областных слов или несколько пословиц или поговорок, с самым теплым участием был принимаем в его семейство".Насобирав гигантское количество оригинальных народных словечек и тьму-тьмущую пословиц и поговорок, Владимир Даль, точнее, вот уж тут-то уже точно, Казак Луганский, не отказал себе в удовольствии выстроить из них свои ни на что не похожие сказки. Исходных ингредиентов у новоявленного литератора было в изобилии, и он их не экономил. Потому некоторые современники считали, что он с этим перебарщивает, вульгаризирует литературу, переходит некие, правда, не вполне ясно кем прочерченные, границы приличия."Цель – показать образчик запасов народного творчества, которую Даль постоянно преследовал в своих литературных произведениях, иногда вредит им в художественном отношении. Нанизывая слово за словом, поговорку за поговоркой, Даль не заботился, что это идет прямо в ущерб художественности произведения. Но он никогда и не считал себя художником, – пытался пояснить ситуацию Андрей Печерский и тут же приводил слова самого Владимира Ивановича: “Это не моих рук дело, – говаривал он в откровенных беседах. – Иное дело выкопать золото из скрытых рудников народного языка и быта и выставить его миру на показ; иное дело переделать выкопанную руду в изящные изделия. На это найдутся люди и кроме меня. Всякому свое”".И что-то наподобие контрольного выстрела от Печерского:"И действительно, золотою рудой, да еще в виде самых крупных самородков, должно считать Словарь Даля, его рассказы, его повести, сказки, собранные им, песни, пословицы, поговорки, прибаутки, поверья и т. п. У каждого русского писателя, если хочет он писать чистым и притом живым русским языком, труды Даля должны быть настольными книгами".От себя добавлю, что сказки Казака Луганского лично я всегда воспринимал как кладовую Владимира Даля, куда он собирал свои находки. Причем они ведь там не лежали мертвым грузом, а функционировали, обкатывались. Стало быть, сказки – не только склад, но еще и полигон. К тому же так у Владимира Ивановича все озорно и красиво написано."Язык такой ясный, абсолютно для детей", – говорит Ирина Клейменова. Я с ней согласен. С небольшим дополнением, что зато образы такие, что и для взрослых сгодятся.Забавный балагур и блудящая кометаПоявление на книжных полках былей и небылиц Казака Луганского взбудоражило грамотную публику. Причем были как те, кто восторгался сочным слогом и внезапными сюжетными поворотами новоявленного сказителя, так и те, кто яростно клеймил его позором. Во всяком случае, равнодушных не было.Самым маститым плясуном джиги на произведениях Казака Луганского стал сам Виссарион Белинский, классик отечественной литературной критики."На нашем крохотном литературном небосклоне всякое пятнышко кажется или блестящим созвездием, или огромною кометою, – не без глумления писал он. – Лишь только появится на нем какая-нибудь тучка, которую по ее отдаленности нельзя хорошенько определить, как наши любители литературной астрономии тотчас вооружаются огромными критическими телескопами и с важностью рассуждают, чтобы это такое было: неподвижная звезда, новая планета или блудящая комета".Упившись собственной велеречивостью, Виссарион Григорьевич перешел к конкретике:"Вот, например, сколько шуму произвело появление Казака Луганского. Думали, что это и невесть что такое, между тем как это ровно ничего: думали, что это необыкновенный художник, которому суждено создать народную литературу, между тем как это просто балагур, иногда довольно забавный, иногда слишком скучный, нередко уморительно веселый и часто приторно натянутый. Вся его гениальность состоит в том, что он умеет кстати употребить выражения, взятые из русских сказок; но творчества у него нет и не было; ибо одна его замашка переделывать на свой лад народные сказки достаточно доказывает, что искусство – не его дело".Ощущение такое, что, давая такую уничижительную оценку датированной 1835 годом второй книжке "Былей и небылиц Казака Луганского", Белинский просто-таки не знал, кто скрывается за псевдонимом. И уж совершенно точно, он не прочувствовал, что сказки понадобились Владимиру Далю для огранки собранных им драгоценностей народной словесности.К четвертому тому "Былей и небылиц" (1846 год) критик Белинский уже знал, кто такой Казак Луганский. В своих заметках Виссарион Григорьевич попытался даже сгладить неловкость своих предыдущих оценок. Делал он это тяжеловесно, многословно, зато и старательно."Вглядываясь в произведения самобытного таланта, всегда находите в них признаки сильной наклонности, иногда даже страсти к чему-нибудь одному, и потому самому такой талант становится для вас истолкователем овладевшего им предмета, – умничал Белинский. – Он делает его для вас доступным и ясным, рождает в вас к нему симпатию и охоту знать его. К числу таких-то талантов принадлежит талант господина Даля, прославившегося в нашей литературе под именем Казак Луганский".Дальше – больше. Белинский чуть ли не с самим собой ранним вступает в полемику, отстаивая незаурядность персоны Владимира Даля."Но что ж тут оригинального, скажут нам, мало ли людей, которые не меньше господина Даля и всякого другого любят Русь и все русское? – неистовствовал бескомпромиссный критик. – Отвечаем: очень может быть; но мы говорим о господине Дале как о человеке, который самым делом показал и доказал свою любовь как писатель".Наконец-то Виссарион Белинский стал догадываться, зачем же все-таки Владимир Даль выдумал своего Казака Луганского:"Многие рассказы очень занимательны, легко читаются и незаметно обогащают вас такими знаниями, которые вне этих рассказов не всегда можно приобрести и побывавши там, где бывал Даль".В творчестве Даля Белинский выделял три разряда: русские народные сказки, повести и рассказы, и физиологические очерки. Под последними критик, скорее всего, понимал описание нравов простых людей, низовых классов. Вот здесь-то Виссарион Григорьевич и назвал Владимира Ивановича "не просто бывалым, умным, наблюдательным человеком и даровитым литератором, но еще художником"."Физиологические очерки господина Даля считаем мы перлами современной русской литературы", – вот до какой похвалы Казаку Луганскому дописался в конце концов критикБелинский.Начальник классика, друг генияДругое дело – Иван Тургенев, великий наш писатель-реалист, поэт, публицист, драматург, прозаик и переводчик. Он четко разобрался, что представляли собой литературные изыскания Владимира Даля."Помнится, какой-то плохой стихотворец воскликнул однажды, что, если бы небо позволило ему избрать свой жребий, он пожелал бы сделаться не действительным статским советником, не миллионером, а именно народным писателем, – излагал свои мысли на страницах “Отечественных записок” Иван Сергеевич. – Небо не всегда внимает молениям смертных; оно оставило стихотворца при его рифмах, а Казаку Луганскому, вероятно, без всякой с его стороны просьбы, определило быть писателем действительно народным".В лестной оценке Тургенева важен еще и тот факт, что в свое время он вместе с Далем работал в Особой канцелярии Министерства иностранных дел. Причем Владимир Иванович был непосредственным начальником будущего классика русской литературы.Вместе они трудились около двух лет. И можно уверенно констатировать, что как минимум сохранили добрые отношения. Согласитесь, не всегда случается, что бывший подчиненный позитивно, а уж тем паче, восторженно отзывается о своем бывшем начальнике."Для того чтобы заслужить название народного писателя в этом исключительном значении, нужен не столько личный, своеобразный талант, сколько сочувствие к народу, родственное к нему расположение, нужна наивная и добродушная наблюдательность, – рассуждал Иван Тургенев. – В этом отношении никто, решительно никто в русской литературе не может сравниться с господином Далем. Русского человека он знает, как свой карман, как свои пять пальцев".Высшая же похвала Казаку Луганскому была высказана Александром Пушкиным.Мельников-Печерский указывал, что Пушкин был в полнейшем восторге от сказок Казака Луганского. Под влиянием "первого пятка" он создал лучшую из собственных сказок – "Сказку о рыбаке и рыбке". Александр Сергеевич преподнес Владимиру Ивановичу это произведение, знакомое теперь каждому русскому человеку еще с колыбели, в рукописи и с дарственной надписью: "Твоя от твоих! Сказочнику Казаку Луганскому, сказочник Александр Пушкин".Вот оценка, которая дорогого стоит…Пушкин и Даль дружили. Когда случилась трагедия и Александр Сергеевич был смертельно ранен на дуэли, его последние часы с ним рядом находился Владимир Иванович. Он поддерживал его как друг и констатировал уход из жизни солнечного гения русской поэзии как врач.Василий Жуковский так описал последние минуты Пушкина:"Даль по просьбе его взял его под мышки и приподнял повыше. И вдруг, как будто проснувшись, он быстро открыл глаза, лицо его прояснилось, и он сказал:– Конечна жизнь.Даль, не расслышав, отвечал:– Да, конечно, мы тебя поворотили.– Жизнь кончена, – повторил он внятно и положительно. – Тяжело дышать, давит.Это были последние слова Пушкина. Все над ним молчали. Минуты через две я спросил:– Что он?– Кончено, – отвечал Даль".На одной из стен Музея Владимира Даля в Москве висит удивительная картина. Затруднительно ее даже охарактеризовать… Скорее всего, это своеобразная парсуна, светские фигуры, изображенные в иконописном стиле. На ней Александр Пушкин, держащий в руках крест, а рядом с ним Владимир Даль, оба в одеждах библейских времен.Специалисты считают, что облики Пушкина и Даля приданы святым целителям Косьме и Дамиану.Собственно, в московском музее находится копия, а подлинник хранится в Государственном музее истории религии в Санкт-Петербурге. Происхождение картины, которую некоторые дерзают даже называть иконой, что, разумеется, не слишком правильно, достоверно неизвестно. Предположительно, очень-очень предположительно, этот сюжет возник во время строительства в Нижнем Новгороде храма Космы и Дамиана, автором проекта которого был сын Владимира Даля – Лев. Возможно, он заказал эту парсуну. Есть смелая версия, что Лев Владимирович сам даже ее написал.Некоторые исследователи полагают, что на парсуне иносказательно изображен момент, который Даль обозначил так:"Побратался с ним уже не для здешнего мира".Умирающий Пушкин передал Владимиру Ивановичу перстень с изумрудом со словами: "Даль, возьми на память. Бери, друг, мне уж больше не писать".Сейчас этот перстень, символ дружбы двух великих мастеров русского языка, хранится в Музее-квартире Александра Пушкина на Мойке, в Санкт-Петербурге.С юности православенСоздавая, выдумывая своего Казака Луганского, со временем Владимир Даль и сам попал под влияние этого образа, под суровое обаяние казачьего мировоззрения. Может ли казак быть лютеранином? Это вряд ли! И наступил момент, когда Даль принял важнейшее для себя, да и для нас всех, решение – стал православным.Иначе он поступить не мог. В противном случае не было бы гармонии в созданном им Казаке Луганском и в самой жизни русского до мозга костей человека Владимира Ивановича Даля."Я умру православным по форме, хоть с юности православен по верованиям", – говорил он своим друзьям."Сколько я ни знаю, нет добрее нашего русского народа и нет его правдивее, если только обращаться с ним правдиво, – был уверен Владимир Даль. – А отчего так? Оттого, что он православный… Поверьте мне, что Россия погибнет только тогда, когда иссякнет в ней православие".Отец-восприемник народного сказочника РоссииУдивительным человеком был Владимир Иванович Даль, глубоким, нестандартным. До сих пор заставляет нас восхищаться им, размышлять о его свершениях, разгадывать придуманные им загадки. Да вот и для написания статей информационные поводы подкидывает.22 ноября сего года, как уже было говорено, исполняется 225 лет со дня рождения Владимира Даля. Почитатели его таланта, как водится, станут праздновать: в Луганске, в Москве, на Урале, далее – везде, где говорят на русском языке.Но и в следующем году будет замечательная дата и дивный повод потолковать о Владимире Ивановиче, точнее о его производной, шикарном авторе былей и небылиц, виртуозном народном сказителе Казаке Луганском. В 2027 году тому исполнится 195 лет. Даже дату могу точную назвать – 19 августа.Спросите, откуда я это взял? Так в книжке прочитал. Называется она "Русские сказки, из предания народного изустного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные казаком Владимиром Луганским. Пяток первый".Там сразу же за титульной страничкой указано, дескать, "печатать дозволяется". Дата обозначена: 7 (по новому стилю это как раз 19 и есть) августа 1832 года. В тот момент и появился на свет и зажил своей богатой литературной жизнью Казак Луганский.Можем сказать даже, что мы его отца-восприемника знаем. Сам о том не догадываясь, им стал статский советник Никита Бутырский. Причудливо, верно?А ведь это быль, пусть слегка и смахивающая на небылицу.Руслан Мармазов

луганская народная республика

2026

Новости

ru-RU

https://kazachestvo.ru/docs/about/copyright.html

https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/

авторский материал, луганская народная республика