https://kazachestvo.ru/20260603/2514232.html

Девять тысяч километров в седле. Послесловие

Девять тысяч километров в седле. Послесловие

Не каждый материал требует к себе послесловия. Это во-первых. Но трилогия об амурском сотнике Пешкове, проскакавшем на коне, почти не выбираясь из седла, от... Российское казачество, 03.06.2026

2026-06-03T10:00

2026-06-03T10:00

2026-06-03T10:00

авторский материал

персоны

/img/07ea/05/19/2509728_0:0:1001:564_1920x0_80_0_0_248cb618ecb95b4b3a84880ce50ad00c.png

Не каждый материал требует к себе послесловия. Это во-первых. Но трилогия об амурском сотнике Пешкове, проскакавшем на коне, почти не выбираясь из седла, от Благовещенска до Санкт-Петербурга, решительно потребовала. Это во-первых, да еще и с литерой "А", со звездочкой – словом, с пометкой особой важности.На недавнем, в общем-то, но уже канувшем в Лету витке истории, когда СМИ были теплыми и бумажными, читательские отзывы на журналистские изыскания случались совсем не так редко. И ведь писать раньше было сложнее: ручкой или карандашом на бумаге выводить каждую букву, затем запечатывать в конверт, приклеивать марку (а ее еще купить надо), опускать в почтовый ящик... Целое приключение! И все это, между прочим, безо всякой надежды на взаимность.Ловкие и хитрющие журналисты заранее делали пометку в своих газетах и журналах: редакция, дескать, рецензий не дает, в переписку не вступает. Тем не менее ваш автор клятвенно заверяет, что были моменты, когда корреспонденцию от читателей он получал большими ящиками и регулярно. Теперь, казалось бы, все куда проще технически, но обратная связь случается гораздо реже. Отсюда берется, во-вторых, мотивация для написания послесловия к похождениям амурского казака.Да-да, вообразите себе, Дмитрий Пешков своим рекордом образца ХIХ века вызвал активную реакцию наших читателей. Что приятно и утешительно для автора.Кроме того, в редакционном портфеле до поры завалялся штрих к биографии нашего героя, который не вписался, так бывает, в общую канву повествования. И совсем уж обидно было упустить сведения о завершающем этапе жизни казака Пешкова – драматическом и даже трагическом, – которые обнаружились в архивных залежах уже после публикации на страницах "Российского казачества". Все это добавляло, в-третьих, а может быть, и в-четвертых, настоятельную необходимость поставить контрольную точку в этом сюжете.Если же совсем на чистоту, то тема такая благодатная, что расставаться с ней не хочется. А тут еще все вместе, миром, так сказать, дали повод продолжить рассказ. Грех не воспользоваться!Детский сад сибирского гнусаПервым делом скажем о реакции читателей. Тут, кроме всего прочего, география оказалась чудо как хороша.Например, на связь вышел духовник Уссурийского войскового казачьего общества протоиерей Георгий (Борисов), настоятель Свято-Никольского казачьего храма, расположенного на улице Шолом-Алейхема в городе Биробиджане. Одно только потрясающее сочетание образов в этих 2–3 строках уже настраивает на особый лад. Мы с отцом Георгием познакомились не так давно на Большом казачьем круге в Москве, отсюда братское общение, накоротке:"Брат, Христос Воскресе! Здорово живешь! С радостью и удовольствием прочитал твою статью про Пешкова. Его подвиг впечатляет. А я ведь знаю его потомка, который сейчас живет в Комсомольске-на-Амуре. Это казак, есаул, но сегодня уже он входит в когорту стариков – прекрасно знает про своего предка. Это первый момент. Второй – благодарю за слог. Читаю на "Российском казачестве" и думаю, что, наверное, ты писал. И точно!Немножко необычно видеть, что кличка коня – Серый. Обычно считали, что Серко. Но из архивов-то точные данные.И еще есть особый момент в этой истории. Упоминается сибирский гнус! Скажу как дальневосточник, живущий за многие километры до Сибири: сибирский гнус – это один гнус, а дальневосточный гнус от него отличается. Даже настолько, что, когда забайкальские казаки к нам переселялись на плотах, они описывали гнус Среднего Амура как адские мучения. Здесь же болота. Вздохнуть иногда нельзя. Мокрец у нас есть, мошка, оводы, слепни. От этого и скот гиб. Это страшный гнус, не дающий житья, он крепко мешал осваивать амурские земли. А сибирский гнус – это детский сад по сравнению с нашим.Но статья шикарная, с такой радостью и удовольствием ее прочитал. Больше тебе скажу, сделал вот какое открытие. Читал у тебя воспоминания Пешкова: "В Макавеевой остановился у казака Пушкарева. Его сын, старший урядник, очень услужлив. Достал мне овса и сена". Так вот, мой лучший друг с детства еще поднял свою родословную. Его зовут Пушкарев Павел Павлович. Он давно еще нашел своих предков, долго изучал архивные документы: его прапрадедом был Афиноген, а у того был сын. Скорее всего, именно этот сын, старший урядник, и встречал Пешкова в Макавеевской. Не знаю, к сожалению, как его звали, но потом он стал атаманом этой станицы.Вот и представь: я знаю потомка Пешкова – Игорь Иванович его зовут, – и потомка Пушкарева из станицы Макавеевской, который принимал у себя Дмитрия Пешкова. Вот так, брат, это и есть живая история. Спасибо за отличный материал, очень интересный".Ценно, когда читатель со знанием дела примеряет на себя обстоятельства, в которых оказался герой наших публикаций, тем более такой незаурядный, как амурский сотник Пешков. Вот цитата из письма Николая Столбунова, уроженца Новокузнецка, а ныне жителя города Стрежевого Томской области:"Читал вашу повесть про амурского казака Дмитрия Пешкова с выдержками из его дневника. Знаете, Руслан Леонидович, как рожденный в Сибири и пятнадцать лет проживший на севере оной, могу только удивиться подвигу казака. Хотя поменять 4 "пускача" (пусковой двигатель – прим. авт.) на Т-130 (трактор, бульдозер, болотоход, выпускавшийся Челябинским тракторным заводом в 60–80-е годы ХХ века – прим. авт.) при более чем сорокаградусном морозе, озверев от холода, прокоптившись дымом костра, – задачи не проще. Мне такое приходилось делать.Для быстроты решения вопроса механик возил агрегат на личной "шестерке" (автомобиль "Жигули" ВАЗ-2106 – прим. авт.) Мы с напарником, и до сих пор другом, остановили ППУ, где оператором оказался наш общий корефан. Отпаривали все заиндевевшие части, масло. Паяльная лампа при 10 часах на морозе – это чисто погреть руки. Короче, впендюрили "пускач", завели трактор. Это будни рабочей вахты, и морозились мы одни, могли плюнуть и ушагать в тепло: пять километров – это ерунда. Да и происходило все в наше советское счастливое время.А казак еще и Серого должен был содержать и обиходить. Это настоящий подвиг. Спасибо, Руслан Леонидович, за рассказ. Историю люблю, но вот так глубоко не копал. Батя рассказывал, что деды его, стало быть, мои прадеды, служили в пластунах при Дикой дивизии. Вообще, надо переквалифицироваться, начинать читать вот такие книги. Спасибо вам еще раз".Здесь реакция, поступившая из Донецка (ДНР), который уже 12 лет воюет с врагами русского мира, но находит время и отечественную историю изучать. Автор строк – Александр Пименов, русский патриот и специалист по современным компьютерным технологиям и интернет-порталам."Прочитал все три материала про казака Пешкова – это очень круто! Я прямо в восторге!История подвига Пешкова поразила до глубины души. А рассказано как?! Просто великолепно! Конечно, об этом поистине героическом переходе казака на коне через всю страну я не знал раньше. Словом, прочитал все части рассказа взахлеб.В конце даже стало немного печально, что текст закончился. Так бывает, когда завершается хороший футбол или интересный фильм, а еще хочется продолжения. Такие истории нужны, они вдохновляют".Свастика на всю шкуруЛестна и приятна оценка публикации, искренние и бескорыстные слова читательской поддержки греют душу. Но еще важнее, что судьба сотника Дмитрия Пешкова, рискнувшего на невероятный конный переход, выжившего, ставшего всероссийской знаменитостью, вошедшего в историю, беспокоит сердца неравнодушных людей и сегодня, в XXI веке.Чего уж говорить о конце XIX века, когда амурский казак поставил свой удивительный рекорд, прославился – не без помощи российской прессы – и получил не только народную любовь и симпатию властей, но и приличный трамплин для своей офицерской карьеры. Дмитрий Пешков был востребован не только как знаменитость, но и как кавалерист-практик, обладавший уникальным опытом. Такими кадрами рачительное государство не разбрасывается.В пестром, но славном послужном списке казака Пешкова значится в том числе и служба в Николаевском кавалерийском училище в Санкт-Петербурге. В этом привилегированном военном заведении, давшем Российской империи многих видных военачальников и гражданских специалистов, Дмитрий Пешков начал свою деятельность в 1901 году. В 1902 году его назначили исправлять там же должность командира казачьей сотни.Очень интересно высказывание о нем одного из курсантов, некоего кубанского казака Андрея Шкуры. В 20-е годы ХХ века уже известный как генерал Шкуро (фигурант хотел сменить свою не самую благозвучную фамилию на "Шкуранский", причем Кубанское краевое правительство удовлетворило его прошение, но документы затерялись в революционной неразберихе осени 1917 года, и тогда пришлось ограничиться самопровозглашенной заменой "а" на "о" в конце фамилии) издал в эмиграции мемуары – "Записки белого партизана".Там один из самых жестких руководителей белого движения, выбитый из страны красными войсками, вспоминал молодость:"Моей заветной мечтой было попасть в Николаевское кавалерийское училище. Для этого нужно было иметь не менее девяти баллов по наукам и восьми – за поведение; мои же успехи, как в том, так и в другом, оценивались значительно ниже. Я принялся с рвением за учение, окончил корпус достаточно успешно и был принят в Николаевское кавалерийское училище, в его казачью сотню.Начальником "Славной школы" был в то время генерал Де-Витт, а командиром казачьей сотни – войсковой старшина Пешков, забайкальский казак, совершивший в свое время, в чине сотника, свой знаменитый конский пробег, не сменяя лошади, из Владивостока в Петербург. Это было единственное, что он сделал путного в своей жизни"."Единственное, что он сделал путного в своей жизни" – это, согласитесь, довольно пренебрежительная оценка, чтобы не сказать, издевательская. Что Пешков на самом деле ехал не из Владивостока, а из Благовещенска, можно и не брать в расчет. Самовлюбленный Шкуро был холоден к деталям чужих подвигов.Выходит, по версии кубанского генерала, Пешков ничего путного, кроме одиночного переезда в 9 тысяч километров, не совершил. Это прямой намек, дескать, сам-то Шкуро наворотил не в пример больше. В каком-то смысле это действительно так. Во всяком случае, крови Шкуро пролил куда больше Пешкова. Самое же главное – это то, с чем каждый из них в конце концов остался в истории.Пешков – любимец всей страны, честный служака и обладатель уникального рекорда. Шкуро – фашистский приспешник, по решению Верховного суда СССР повешенный в Москве вместе с прочими предателями в 1947 году.Причем попытка обелить Шкуро в 1997 году завершилась провалом. Военная коллегия Верховного суда Российской Федерации признала его обоснованно осужденным и не подлежащим реабилитации.Вот и кто, спрашивается, прожил жизнь достойно и толково, а кто измарал свою биографию несмываемым позором?Внезапные оттенки СерогоГосподь миловал Дмитрия Пешкова: он не участвовал ни в Гражданской войне, ни, тем более, в подобных попытках Шкуро повернуть историю России при помощи Гитлера. Хотя амурский казак и застал эти времена. Просто возраст его был уже почтенным для участия в боях и походах. В революционном 1917 году ему было 58 лет. Не мафусаиловы годы, конечно, но и не ветреная юность. А в начале Великой Отечественной войны, в 1941 году, Пешкову исполнилось уже 82.Но отставной амурский полковник – по своей ли задумке или волею судьбы – оказался в стороне от непростых, прямо-таки, головоломных политических процессов в России, а затем и в СССР.Покомандовав, впрочем, не слишком долго, своим родным Амурским казачьим полком, Дмитрий Пешков ушел в отставку еще в августе 1908 года. Позади было 25 лет службы, наполненной сражениями, скажем, в Китае, казарменной рутиной, подготовкой молодых воинов, руководством различными подразделениями, насыщенной православной жизнью, в том числе паломничеством в Иерусалим ко Гробу Господню. В принципе, казак мог вполне рассчитывать на заслуженный покой, базирующийся на достойной полковничьей пенсии и уважении современников.Только у истории были свои планы.Портал "Российское казачество" рассказывал, что концовку своей жизни полковник Пешков провел в Финляндии, где и был похоронен, преставившись в 1942 году в возрасте 83 лет. Это была не самая сладкая часть его биографии. Старость и сама по себе мало кому доставляет бурную радость. Так еще казак оказался на чужбине, пусть и не очень далеко от русской земли, даже в бывшей совсем недавно провинции Российской империи, но все-таки.Прежние заслуги полковника у финнов не котировались. Место тучной имперской военной пенсии заняло скромное пособие от местных властей.О пребывании Пешкова в Финляндии мы можем судить по очерку в журнале российской эмиграции "Часовой" за 1 апреля 1932 года. Евгений Вадимов (под этим псевдонимом скрывался один из постоянных авторов издания – полковник Георгий Лисовский) опубликовал на трех полосах материал с названием "Былина будущего" (Пешков и его "Вещий").Причем автор "Часового" за основу взял беспроигрышный ход – использовал личные эмоциональные переживания. Например, такие:"Десятилетним мальчишкой – кадетом, во время летних каникул, впервые услышал я это имя. Оно уже звучало на всю Россию – старую, добрую, дремотную Россию времени Александра III.Пешков...Пешков и его "Серый".Помню, как сейчас – июньский полдень, столовую нашего усадебного дома, запах костромской хвои, веявший из открытой балконной двери. Кто-то из старших говорил о его удивительном путешествии верхом на маленькой казачьей лошаденке через необъятные пространства Сибири, о его приезде в Петербург, о торжественной встрече, ему устроенной, о триумфе и славе..."В пришедших в этот день с почтовой станции газетах и журналах были помещены его портреты и изображения. Маленький казак в большой шапке с наушниками сидел верхом на такой же маленькой, как и он сам, лошаденке, густо обросшей шерстью, с кудлатой гривой, достигавшей чуть ли не до колен.Наступило время, когда преисполненный почтением к подвигу амурского казака дворянский мальчик, выросший затем в русского воина, пересекся с Пешковым в реальной жизни. По словам Лисовского, случилось это в Николаевском кавалерийском училище. Пешков там служил, а Лисовский учился."Спустя семь лет я уже наяву увидел Пешкова, уже не сотником, а есаулом, продолжавшим носить свой казачий амурский мундир.Маленький, смуглый есаул дежурил по эскадрону и сотне Николаевского кавалерийского Училища, – а я, сначала "зверь", а затем "корнет" славной гвардейской школы, щелкая шпорами, являлся ему из отпуска и в отпуск, из лазарета и в лазарет, из карцера и в карцер, – а он, кивая головою в папахе, делал соответствующие отметки в лежавшем перед ним разграфленном листе.— Это тот Пешков, который?!..– Тот самый... А его "Серый" стоит где-то на покое и пенсии в императорских конюшнях..."Вообще-то, будь я более скептичен, нежели доверчив, мог бы усомниться в этом воспоминании Георгия Лисовского. Дело в том, что его перу принадлежит вышедшая в свет в 1929 году в Белграде книга "Корнеты и звери" – мемуары, рассказывающие о "славной школе", то есть о Николаевском кавалерийском училище. Там фигурируют многие персонажи, куда менее яркие, чем Пешков, а вот его как раз на страницах и нет. Странно это. Или Лисовский с Пешковым не пересекался, или пересекался, но по молодости лет не понимал, кто за человек перед ним. А уже много позже, готовя очерк, придумал личностный момент.Как бы там ни было, к былым свершениям амурского казака журналист-эмигрант относился с большим уважением. Путешествие из Благовещенска в Санкт-Петербург Лисовский-Вадимов описал сочно, цветасто, не жалея броских эпитетов. Но самое ценное в его материале – это непосредственный контакт со стареньким уже, доживающим свой век в Финляндии, Пешковым."Несколько дней назад в убогий мой парижский угол-мансарду рука "фактера" (почтальона – прим. авт.) протянула объемистый пакет с надписью на марке "Суоми" (Финляндия – прим. авт.), – писал в 1932 году полковник Лисовский. – Я вскрыл конверт, и из него посыпались на пол рукописные листы с выцветшими чернилами, вырезки из давних русских газет со статьями и отчетами, фотографии и вырезанные из журналов картинки. Я взглянул на подпись и вдруг вспомнил..."Простим журналисту 30-х годов минувшего века некую артистическую позу со всеми этими вывалившимися на пол невесть откуда взявшимися артефактами и внезапно нахлынувшими воспоминаниями. Каждый писатель волен использовать для привлечения внимания читателей те приемы, которые считает уместными.Что Георгий Лисовский сделал действительно полезного, так это зафиксировал в статье, а значит, сохранил для потомков несколько важных фактов из биографии Дмитрия Пешкова.Прежде всего, он написал о коне амурского казака, знаменитом Сером, который, если верить Лисовскому, со временем был переименован в Вещего.В смысле, по мере продвижения Пешкова к финишу своего гигантского маршрута народная молва не просто стала наделять богатырскими качествами "маленького скромного казака на чумазом коне", но и пошла дальше, трансформировав Серого в Вещего. Если это не смелая фантазия пишущего полковника, что тоже может быть, тогда да: сильный момент. И своеобразный показатель громкой славы.У других авторов как-то не доводилось встречать информацию о переименовании Серого в Вещего. А вот что за коня – не суть важно, как он в тот миг назывался, – американцы предлагали амурскому казаку 20 тысяч долларов (а купил он его за 150 рублей), читать доводилось. Лисовский только подтверждает этот факт, как и гордый жест Пешкова, посчитавшего недостойным продавать своего коня. Он подарил его наследнику цесаревичу – будущему императору Николаю II.Последний казачий приютЕще важнее фрагмент письма Дмитрия Пешкова Георгию Лисовскому из Финляндии во Францию, процитированный в "Часовом" дословно. Послание было где-то среди вырезок и фотографий, вывалившихся, как мы теперь уже знаем, на пол парижской эмигрантской мансарды."Лежит предо мною лист простой и бедной бумаги, исписанный еще твердым и четким почерком:"Живу я в Перкьярви, в убежище, имею кусок хлеба, приходится, хотя и немного, работать: пилить дрова, носить воду, ходить за молоком, около километра от убежища... Младшего сына пришлось взять из русской школы за невозможностью платить за учение и книги и отдать в финскую школу, где все бесплатно... Мне 72 года. Благодаря финскому правительству кое-как существуем с женою, хотя и впроголодь..."Так пишет он, Пешковъ ... Тот самый..."Понятно, жизнь на чужбине у состарившегося полковника и его семьи была не самая завидная. Но после этого письма Пешков прожил еще более 10 лет. Причем, ему пришлось перемещаться с места на место. В 1932 году Перкьярви было селом и железнодорожной станцией на территории Финляндии. В ходе советско-финской войны эта земля перешла к СССР и сегодня является поселком Кирилловское Выборгского района Ленинградской области Российской Федерации.Надо полагать, ничего хорошего от советской власти старый казак не ждал, потому переехал вглубь финской территории. Во всяком случае, умер он в 1942 году в Порвоо, что в полусотне километров от Хельсинки.Важный момент: в 72 года, как мы понимаем из письма Пешкова, его младший сын был школьного возраста. Стало быть, поздний ребенок. А раз сделан акцент на том, что сын младший, значит, предполагается наличие и старшего отпрыска, а может, даже не одного. Интересно было бы узнать, как сложились судьбы потомков Дмитрия Пешкова. Увы, наша редакция подобной информацией не располагает – пока, во всяком случае.Еще интересно, как Вадимов-Лисовский подвел итог своего материала. Он прямо-таки совершил резкий скачок от обычного журнального очерка в сторону былинного сказания:"Пройдут годы, десятки и сотни лет, и где-либо за Амуром, в какой-либо деревушке под Ялотуровском или Ишимом, под Тюкалинском или Ялжебицей, пройдет вдоль околицы слепой старик-перехожий – никогда они не переведутся на бесконечных просторах великих славянских земель, – и, держа в руке деревянную чашку для грошей и копеек, затянет сказ о малом казак и его вещем Сером, проскакавшем сквозь бураны и вьюги через всю Россию, вплоть до Государева престола".Лихо завернуто, нечего сказать. Правда, слепые сказители, калики перехожие, все же со временем перевелись на Руси. Но слава об амурском казаке и его подвиге, действительно, жива в веках.Руслан Мармазов

https://kazachestvo.ru/20260407/2411999.html

https://kazachestvo.ru/20250224/1527091.html

https://kazachestvo.ru/20260413/2416864.html

https://kazachestvo.ru/20260417/2423571.html

https://kazachestvo.ru/20241128/1398569.html

https://kazachestvo.ru/20250113/1465929.html

2026

Новости

ru-RU

https://kazachestvo.ru/docs/about/copyright.html

https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/

авторский материал, персоны